Сказ о Хозяине Камней

Сказ о Хозяине Камней

Сказ о Хозяине камней

Веретено в пальцах Пряхи ходит плавно, с тихим, сухим шелестом — ш-шурх, ш-шурх. Кудель у нее не из мягкой овечьей шерсти. Вплетает она в нее жесткие стебли крапивы, седой мох да горькую полынь. Пряжа выходит колючая, злая, кожу до крови царапает. Из такой ни носков не связать, ни платка на плечи не кинуть.

Да только местные к ней за мягкой шерстью и не ходят.

Деревенские Пряхой-хранительницей ее кличут не за то, что без дела за прялкой сидит. Ведают они: мир наш — что полотно ветхое. Там, где лес к человеческому жилью подступает, где гиблые топи начинаются, ткань эта истончается до дыр. Из тех прорех сквозит стынью. Иномирьем. Навью.

Если кто из здешних в лесу оступился, не тому духу поклонился, или, не дай боги, с черной кромки что-то в дом притащил — к фельдшеру в район не едут. Бредут к ней. Идут, когда у коровы молоко сажей берется. Идут, когда мужик с охоты воротится, в угол забьется и третьи сутки в одну точку глядит, а тени своей на стену не отбрасывает.

Несут ей хлеб, соль, берестяные туеса с морошкой, топчутся у порога. Просят не только худую судьбу залатать. Сказов просят. Пряха держит в памяти истории Пограничья, седую старину этих мест, и делится мудростью, дабы люди наперед знали, у какого черного камня шапку ломать не стоит и где незримую черту лучше не переступать.

И она берет свое веретено. Прядет слова, заговоры да мертвые травы, вяжет узлы на тех тропах, куда живому человеку хода нет. Сплетает чужую дурость в новые легенды.

А вот городских, туристов залетных, местные к ней гонят со страхом да нескрываемой злобой. Городские ведь — что слепые щенки в медвежьей берлоге. Наедут со своими железками мудреными да шатрами, шумят, по чаще свистят, деревья вековые топорами крестят, замки на древних капищах срывают. Они в сказки не верят. А сказкам-то и дела нет, верят в них али нет — они просто жрут тех, кто здешнего закона не ведает.

Местные лишь хмурятся да кивают в сторону черной кромки: — Иди, мил человек, на пустошь. За кривой березой дом стоит. Там Пряха живет. Она память этих мест держит и с изнанкой говорить умеет. Если кто со злачным местом и сговорится, чтоб твою шкуру выкупить, да уму-разуму научит, так только она. А к нам не суйся, не накликай.

И они бредут к ней. Проваливаясь в мох, дрожа от каждого крика ночной птицы. Стучат в ее тяжелую дверь.

Задвижку Пряха открывает не сразу. Даст им постоять на ветру, послушать, как лес за спинами чужим дыханием дышит. А потом пустит к очагу. Нальет травяного взвара, придвинет прялку поближе. Для всех, кто переступает ее порог — и для здешних, и для пришлых — у нее одно угощение.

Посмотрит она на гостя холодными, ясными глазами и скажет: «Ну, сказывай, где ты нить порвал. Будем узел вязать. Да слушай сказ внимательно, чтобы в другой раз топи на корм не пойти».

***

Узел первый. Сорванный замок

Белое море местные не для красного словца Студёным кличут. Городским того не уразуметь — они в нем воду видят. А воды там нет, одна стынь тяжелая да память тех, кто на дно ушел. Здесь время не по прямой нитке бежит, оно в узлы завязывается. Как те «вавилоны» — каменные кольца на мшистых берегах, что до прихода креста и веры тут положены были.

Андрей привез ватагу свою на Безымянный остров Кузовов в самую макушку лета. Из тех он был людей — пустых, звонких. Уверенных, что раз у них в руках приборы заморские да таблицы с цифирью, так им и леший не брат, и камень не указ. Слепые глупцы, решившие спящему медведю зубы пересчитать.

Вышли они на северный мыс, где ветер всегда солью сечет. Лежит перед ними старый «вавилон». Валуны черные, ягелем побитые, в спираль скручены, а в самом сердце — Сейд. Камень-замок. Гнёт, которым дыру в Навь прижали.

Смотрит на него Андрей в свои приборы и губы кривит.

— Криво лежит, — говорит. — Не по оси полуночной. Сместило его льдами. Надо бы поправить, чтоб замеры чистыми вышли.

Маринка, девка из их ватаги, попятилась. У нее бабка из вепсов была, порода-то помнит. Побледнела вся, руками замахала:

— Не трожь, Андрюша. Старожилы сказывали — это путы. Они держат то, чему на белый свет хода нет.

Да разве ж звонкий услышит? Засмеялся только. Мелко так, пакостно для здешней вековой тишины засмеялся.

Позвал ребят своих. Обступили они Сейд тёплым своим мясом. Уперся Андрей берцами в мох вековой, ладони на мертвый гранит наложил. Поднатужился.

И не камень по земле заскрежетало. Раздался звук долгий, утробный — будто под островом жилу перервали. Хрустнуло сухо. Ухнул валун и сдвинулся на полшага.

И всё. Сразу стало всё.

Стынь ударила такая, что в ушах звоном пошло. Ветер, что секунду назад штормовки рвал, будто ножом срезало. Чайки над водой кричать перестали — стерло их. Воздух сделался густым, тяжелым, потянуло от земли гнилой таволгой и озоном, как перед страшной грозой.

Андрей лоб утер, скалится:

— Сделали.

А сам не видит, дурак слепой, как из-под брюха камня, из раны разверзшейся, пыль потекла. Серая, сухая морока. Не по ветру пошла — сама к его сапогам потянулась. Осела, в сукно въелась, под кожу скользнула.