Сказ про гончара и лесную горлицу

Глава 5

Пробуждение вышло странным. Чужая изба, незнакомые запахи, мужской голос – все настораживало. Ясна дернулась, но мужчина с легкостью удержал ее. Еще и заставил выпить какой-то горький напиток. Девушка с трудом проглотила его и оттолкнула кружку. Простое движение далось ей с трудом. Рука безвольно упала на одеяло.

– Не ягодный взвар[1], – произнес незнакомец, – зато всю хворь выгонит.

Ясна и правда чувствовала себя так, будто неделю мучилась горячкой. Тогда, три года назад, тоже болели мышцы, ломило суставы. То, что она чувствовала сейчас, можно было перенести.

– Не обманешь? – спросила она недоверчиво.

– Зачем? Думаешь, нужны мне лишние хлопоты? Не хотел бы помочь, бросил в лесу.

– Про какой лес ты толкуешь? Кто ты? Откуда взялся?

Отвар облегчил боль в горле, и все же говорить было тяжело

– Меня Всеволодом кличут. Лес у нас один, тот, что за рекой. Лучше скажи, как ты там оказалась одна да и в мороз.

Ясна задумалась. Лес она помнила, когда ехала в санях. С кем? К кому? Должно быть, к жениху. Накануне гости приехали. Может, сразу и сосватали ее? Или то раньше было?

– Хоть имя свое скажи, – попросил Всеволод.

– Имя? – Такие вещи чужакам не говорят. Странно, что гончар так быстро назвался. Может, обманул ее, а сам пытается сокровенное выведать? – Имя мое тебе ни к чему. Отпусти меня.

– Куда? Околеть хочешь? Посмотри, какая метель разыгралась.

Ясна приподнялась на локтях, выглянула в окно. За окном белым-бело, ничего не видно. Придется переждать. Но после она не собиралась задерживаться. Жених или муж, должно быть, уже искал ее, места себе не находил. Только бы к родителям не поехал. Негоже их пугать раньше времени. Да и ей нечего делать в чужом доме.

– Убедилась? – произнес Всеволод. – Так что лежи покамест.

Спрыгнул с лежанки и скрылся из виду. Ясна толком даже рассмотреть его не успела. Поняла лишь, что не молод. Лет тридцать, не меньше. Раз так, то где-то рядом и жена должна быть, и дети. Но в избе царила тишина. Изредка ее нарушал звук отодвигаемой печной заслонки или дверцы, стук ножа по деревянной доске и когтей по полу.

Значит, вдовец, решила девушка. Может, и вовсе бобылем живет. Немудрено. Вон какой хмурый. И голос у него сердитый. И сам недовольный. Хлопоты ему, видишь ли, не нужны. Да разве она просила о помощи? Разве звала его? Может, он лихой человек. Украл ее и концы в воду.

Хорошо складывалось, ладно, только едва ли разбойник стал бы с ней возиться. Обобрал бы и бросил умирать в лесу.

Опять лес! Что ты будешь делать? Разве есть дороги в лесу? Так, тропики, известные только местным жителям, да звериные тропы, на которые лучше не ступать. Нет, темнит этот гончар, недоговаривает. Какую-то свою выгоду с того имеет или хочет получить. А что с нее, девки, взять? Кольца да серьги – все ее богатство.

Ясна вытянула руку, но не обнаружила серебряного кольца, отцовского подарка. Серег в ушах тоже не оказалось. Обобрал-таки тать[2] проклятый!

Недолго думая, сбросила одеяло, слезла с лежанки. Медленно, держась одной рукой за печь, прошла дальше. Хотела посмотреть в глаза этому обманщику.

– Защитил, значит! – бросила Ясна. – Спас! А это что? – Она вытянула правую руку, другой коснулась ушей. – В благодарность забрал? Честному человеку я и сама отдала бы, а ты…

Выпалила на одном дыхании и будто всех сил лишилась разом. Привалилась к теплому боку печи. Ноги едва держали.

Всеволод так и замер с поленом в руках. Смотрел, не мигая. Под его взглядом вдруг стало жарко. Ясна опустила глаза и только теперь увидела, что вместо сарафана на ней чужая мужская рубаха, не доходившая ей и до колен. Щеки вспыхнули, уши загорелись от смущения.

– Ах ты!.. – крикнула она и спряталась за печь. – Ни стыда, ни совести!

– Ты меня не стыди, – произнес Всеволод. В несколько шагов оказался рядом. – Ежели я разбойник, отчего же, – он коснулся височных колец, вплетенных в волосы, – эти не снял?

Ясна протянула руку, нащупала серебряные украшения. И правда, на месте. Как же так? А остальные? Не могла же она потерять их.

– Расплетать долго, – ответила девушка, а сама попятилась. – Не с руки.

– Вместе с косами отрезал бы, – пригрозил хозяин.

Теперь точно отрежет. Коса – и честь, и сосредоточие женской силы. Как тогда на улицу идти? Позора не оберешься. Ладно бы овдовела и так скорбела по мужу, что сама рассталась с волосами. Так нет же. Не было у нее супруга. Или был? К кому-то она ехала или с кем-то. Жив ли он? Ни о ком сердце не болело. Значит, о том можно и позже подумать. Сперва о себе нужно позаботиться.

Ясна, собрав все силы, стрелой метнулась мимо Всеволода. Решила, что успеет проскочить, да просчиталась. Мужчина будто заранее знал, что она сделает. Поймал ее, прижал к себе, да так крепко, как ни один добрый молодец не позволял себе. Сам горячий, как печка, грудь крепкая, как камень, в руках недюжинная сила – богатырь, да и только. Сколько ни пытайся, не вырваться.

– Пусти, все равно живой не дамся!

Всеволод вдруг послушался, разжал крепкие объятия. Лишь придержал за плечи, не давая упасть.

– Иди, коли жить надоело. Я тебя неволить не стану, но второй раз в лес за тобой не пойду. – Он убрал руки. – И за косы прости. Сгоряча сказал.

Ясна сделала шаг, другой. Нашла глазами свои валенки, оставленные подле печи. Должно быть, уже высохли. А кожуха нет, и рукавицы пропали, и метель не унималась.

Девушка опустилась на скамью, подогнула под себя ноги. Натянула рубашку, отвернулась. Вроде бы не держал никто, а уйти нельзя. Все равно что пленница.

Всеволод не пытался переубедить ее, даже слова не сказал. Молча поставил на стол кружку горького отвара, тарелку щей, отрезал ломоть хлеба, оделся и вышел.

Ясна не собиралась есть, но голод оказался сильнее, а силы ей еще пригодятся. Выпила лекарство, заела щами. По телу разлилось приятное тепло, будто она только сейчас оттаяла. Веки стали тяжелыми. Чтобы не уснуть, девушка вернулась к окну и долго еще наблюдала за хороводом снежинок… пока какой-то шум не разбудил ее. Как задремала, не заметила. На улице уже стемнело. Метель прекратилась. На небе появлялись первые звезды. Быть морозу.