Сказ про гончара и лесную горлицу

Глава 6

Разве можно такое забыть? В голове не укладывалось, и все же, сколько ни пыталась Ясна, ничего не могла вспомнить. Даже имена родителей, как и свое собственное ускользали от нее, будто кто-то вырезал их.

Что теперь? Как понять, откуда она родом? Куда ехала, если ничего в памяти не осталось? И остаться нельзя, и пойти некуда.

А Всеволод все смотрел на нее, ждал. Видно, желал поскорее избавиться от обузы. Зачем ему чужачка в доме? Сам сказал, что от нее одни хлопоты. До утра не выгонит, пожалеет. Не зверь все-таки. А дальше? Просить о большем гордость не позволяла, да и боязно было одной в избе с чужим мужчиной оставаться.

Быть может, к утру она что-то вспомнит. Шутка ли, едва не замерзла в лесу. Переволновалась, упала, вот и нашло затмение. Чуть отлежится, успокоится и придет в себя.

– Забыла? – спросил гончар. – Немудрено. Вижу, неслабо тебя приложило. Голова болит?

Ясна подняла руку, коснулась слипшихся на затылке волос, будто знала, где искать рану.

– Ой! – воскликнула она и тут же исправилась: – Саднит немного.

– Я посмотрю. Позволишь?

Девушка кивнула. Всеволод достал два свет-камня. Ударил их друг о друга несколько раз, пока не высек искры. Положил на глиняную подставку на столе. Камни вспыхнули, озарив комнату теплым желтым светом. Дома у Ясны тоже такие были. Вечерами матушка зажигала их, разгоняя тьму. Можно было допоздна заниматься рукоделием.

Гончар меж тем принес кусок чистой ткани, плошку с водой. Добавил туда несколько капель какого-то настоя. Размешал. Встал сбоку от Ясны. Смочил тряпицу, провел по волосам, очищая рану от спекшейся крови. Едва касался, боясь причинить боль. Ясна не ожидала от него такой чуткости. И все же кусала губы, чтобы не стонать. Кожа горела огнем, но приходилось терпеть.

Наконец Всеволод закончил. Убрал плошку с бурой жидкостью. Тряпицу и вовсе бросил в огонь.

– Пусть вместе с ней сгорят все мои горести, – чуть слышно сказала девушка и добавила громче: – Что там? Плохо все али как? Не молчи. Не пугай еще сильнее, и так страшно.

Признаться, она и правда побаивалась хмурого молчаливого хозяина. Еще и обвинила его почем зря, а сил извиниться, признать свою ошибку, так и не нашла. Дурное вышло знакомство, да теперь ничего не изменишь.

– Ссадина, и только, – успокоил мужчина. – Кости целы.

– Спасибо… за заботу, за спасение. Спасибо, что не прошел мимо.

Хотелось сказать больше, но Всеволод уже отвернулся. Не со спиной же говорить. Впрочем, сам хозяин ничуть не смущался этого.

– Буяна благодари, – ответил он. – Нашел тебя на дне оврага, откопал. Чуял, что живая.

Пес, услышав свое имя, выполз из-под лавки. Потянулся. Ткнулся мокрым носом в ладонь Ясны. Огромный, мохнатый, а глаза умные добрые. Такой же спокойный, молчаливый, как его хозяин, только не хмурится почем зря. Девушка без страха принялась его гладить по голове, почесала за ухом, будто родного.

– Надо же, – произнес Всеволод, выглянув из приспешни[1]. – Обычно он чужаков не жалует.

– Я ему не чужая, – возразила Ясна. – Сам сказал, что я ему жизнью обязана. Долг теперь за мной, да и он добрый малый, не бросит в беде.

Говорила, а сама то и дело посматривала в сторону гончара. Тот молча подбросил дров в печь. Погремел посудой, что-то переложил. Странный человек, лишнего слова из него не вытянешь. Неужели настолько обиделся? Может, незваная гостья так его тяготила, что и не знал, как избавиться. Совесть не позволила выгнать, но и желания оставить ее в доме не было. Одним богам известно, когда к ней вернется память. Не держать же чужачку под боком всю жизнь.

Не человек, а камень, нахмурилась Ясна. Парни всегда вокруг нее ужом вились, соловьями разливались, а этот даже в ее сторону не смотрел. Ей и не нужно было его внимание, а все же обидно. Впрочем, у нее был жених, пусть она не помнила ни лица его, ни имени. Вот о том следовало думать да о родителях.

Меж тем Всеволод все также молча положил на стол краюху хлеба, налил молока в большую глиняную кружку и скрылся за загородкой, что разделяла дом на две части. Назвать тот небольшой закуток горницей язык не повернулся бы. Но ему одному и того с лихвой хватало.

– Это мне? – спросила Ясна, пытаясь завязать разговор.

– Да.

– Мне бы…

– Из сеней по правую руку дверь во двор. Только запереть потом не забудь.

Не о том хотела спросить девушка, да гончар понял ее по-своему. Оно и к лучшему: самой спрашивать не придется. Съела нехитрое угощение, дунула на свет-камни, погасив их, будто лучину[2]. Посидела, пока глаза привыкли к темноте, юркнула за печь. Устроилась на лежанке. Постель оказалась непривычно твердой, зато здесь было тепло и тихо. Впрочем, тишина, кажется, была полноправной хозяйкой в этом доме.

Решив, что утро вечера мудренее, а Всеволода все равно разговорить не получится, Ясна легла спать. Перед тем, как уснуть, прошептала так тихо, чтобы мужчина не услышал:

– На новом месте приснись жених невесте.

Надеялась, что боги смилостивятся и хотя бы во сне покажут лик ее суженого. Может быть, даже имя удастся вспомнить. Если получится, то она ни мгновения не задержится в этом доме. И так чувствовала себя лишней здесь. Не хотелось превращаться в обузу, злоупотреблять гостеприимством.

Думала, что долго будет маяться, но стоило только укрыться одеялом, повернуться набок, как задремала. Во сне очутилась на реке. Знала, что лед тонок, а все равно шла, будто какая-то сила вынуждала ее. Поскользнулась на ровном месте, упала и тут же оказалась по пояс в воде. Погружалась все глубже. Уже и солнце видела лишь сквозь полынью, что медленно затягивалась морозным узором. Ясна билась, пыталась выбраться, но мокрая медвежья шуба тянула на дно. Кричала, да разве услышит кто?

Холод пробирал до костей, сковал тело. Водоросли цепями окутали руки и ноги. Далекий старческий голос откуда-то из глубин звал ее, повторял:

– Моя, не отдам. Никуда теперь от меня не денешься.