Сказ про гончара и лесную горлицу

Глава 9

Всеволод все греб и греб. То и дело оглядывался через плечо на Лисий остров, на котором стоял его дом. Ждал. Глупо было надеяться, что своенравная девка станет провожать его. Кто он ей? Не друг, не товарищ. Если бы не несчастье, приключившееся с ней, они едва ли встретились бы.

Может, и к лучшему. Один раз уже поверил женщине. Ходил за ней, словно домашний пес, едва не ел с рук, а она за другого вышла замуж. Детей ему родила. Да только тогда, по молодости, Всеволод на те же грабли наступил. Как дурак, первым пошел к Чернаве, когда она овдовела. Помогал, поддерживал, утешал. Думал, все у них сладится, пока не разглядел лживую сущность любимой женщины. Не его одного она встречала, не ему одному дарила любовь и ласку.

Долго потом гончар зализывал раны. Как сестра сбежала, остался один. Жил бобылем. Привык за несколько лет.

Неужели наука не пошла впрок? Умом понимал, что не пара он этой гордячке, что поселилась в его доме, а все же думал о ней. Едва не поседел до срока, когда она металась в бреду. Как дурной, среди ночи отправился к бабке Милане за помощью. Напугал старуху, но спас-таки свою незваную гостью.

С той ночи, когда надел на шею девушки оберег, когда до рассвета обнимал ее, уговаривал вернуться, что-то изменилось в нем. Страх шевельнулся в душе, заставил бороться за Горлицу (так прозвал про себя девушку), взывать к богам, просить о милости. Не было большего счастья для Всеволода, чем увидеть, как открылись ее небесно-голубые глаза, услышать, как с нежных губ сорвались первые за несколько дней слова.

Зацеловал бы ее, да только девица и не смотрела в его сторону. Может, по кому другому тосковала. Даже если не помнила, сердцем чуяла, что где-то есть нареченный. Только грош цена ему, если свою милую отпустил одну. А, может, и не жив вовсе. Кто знает?

От самой девушки Всеволод не ждал благодарности и не хотел. Не для того спасал, чтобы в клетку посадить. Не поет птица в неволе, а его горлица сизокрылая и вовсе зачахла бы.

Пусть лучше злится, обижается, решил гончар, быстрее уйдет. С глаз долой, из сердца вон. Как по Чернаве сох, света белого не видел, ан ничего, выжил. И без Горлицы проживет. Узнает, кто она такая, откуда явилась, и отпустит. Негоже ее подле себя держать.

Всю дорогу убеждал себя, а потом не до того стало. Причалил к пристани. Третьяк, старый знакомый, тут же принял веревку, помог подтянуть лодку.

– Здрав будь, – приветствовал его Всеволод с поклоном. – Что там с ярмаркой? Не разогнал мороз людей?

– Куда они денутся? – прошепелявил Третьяк. Не старый еще мужик, да в драке по глупости лишился двух передних зубов. – Ты-то чего задержался? Али зазноба появилась да не отпускала?

– Скажешь тоже! – ни с того, ни с сего разозлился гончар. – Знаешь же, что один живу.

– Мало ли, вдруг…

Третьяк, не стыдясь, намекал на Чернаву. На больное давил. Другому бы Всеволод не позволил, да только благодаря ему узнал, какую змею пригрел на груди. Потому многое прощал приятелю.

– Все в прошлом. Лучше помоги с горшками. Я в долгу не останусь. Любой тебе подарю.

– Добро, а то моя жена только про тебя с утра говорит. Ждет не дождется, когда ты явишься.

Вдвоем мужчины быстро перенесли посуду. Поставили на санки. Впряглись, будто кони, и потащили. Благо до ярмарки всего-то версту[1] ехать.

Третьяк без умолку болтал обо всем, что происходило в Студеном и ближних селах. Вроде мужик, а вел себя порой как старая бабка, которой от скуки до всего есть дело. Всеволод не останавливал его. Половину пропустил мимо ушей. Не хватало ему еще сплетни собирать. Ждал и боялся, что приятель скажет про Горлицу.

Вот уже и ярмарка показалась, и людей стало попадаться на дороге все больше, а Третьяк так и не упомянул пропажу. К лучшему, решил Всеволод, что мог, то сделал. Видно, не судьба Горлице домой вернуться. Может, у него останется?

Подумал и устыдился собственных мыслей. На чужом несчастье счастья не построишь. Да и слово привык держать: обещал, значит, должен разузнать больше.

– Говорят, – начал он издалека, – будто кто-то пропал.

– Кто? – тут же навестил уши Третьяк. – Где? Не слыхал. Добрыня едва не потерялся, так он медовухи перебрал и перепутал свой дом с чужим. Всю ночь в сенях проспал, пока его хозяева не нашли и не выгнали. А жена его уже все село на уши подняла: мол, пропал, убили.

– Ладно, – ответил Всеволод, не желая слушать пустую болтовню. – Значит, что-то не так понял.

– Кто сказывал-то?

Гончар махнул рукой. Остановил сани, начал выгружать посуду. Тут же расставлял ее на прилавок: горшки и чашки, тарелки и блюда. Люди словно и правда ждали его. Потянулись смотреть, спрашивать, прицениваться. Кто-то даже постукивал по глиняным коричневым бокам. Хоть на зуб не пробовали, и на том спасибо. Бойко шла торговля. Кто деньгами отдавал, кто предлагал меняться. Несколько часов спустя в кошеле зазвенели серебряные монеты. Чуть в стороне лежала связка сушеной рыбы, новые деревянные ложки и завернутые в ткань медовые пряники. Будет, чем Горлицу порадовать.

Три чашки осталось. Можно было уже и сворачивать торговлю. Да и домой тянуло так, будто кто-то и правда ждал его. Вдруг кто-то дернул Всеволода за порты.

– Дядька, а свистульки есть?

– Свистульки? – переспросил гончар, даже растерялся немного. – Нет, малец, прости.

– Жаль, – ответил мальчик, поправил слишком большую шапку, что так и норовила сползти на глаза. – Я бы сестренке сыграл. Авось, она повеселела бы. В другой раз сделаешь?

Всеволод призадумался. Много лет он не делал ничего, кроме обычной посуды, что больше всего нужна в хозяйстве. Делал на совесть, но больше по привычке, из раза в раз одно и то же: горшки да крынки. Когда в душе пусто, глина в руках не запоет. Какие уж тут свистульки!

А этим утром как подменили его. Чуть свет отправился в гончарню. Взял кусок глины, долго мял. В мыслях уже видел латку[2] в форме птицы с ручками-крыльями. Сложно такую сделать на гончарном круге, много сил придется вложить, да было бы желание, и не такое получится. Если бы не ярмарка, не появление Горлицы, уже сделал бы основу, но пришлось отложить.