Сказание ковыля серебряного

Глава 4

Небо над головой, как огромный котёл, где кипят облака, ветер кидает в него приправы из трав степных, а заходящее за горизонт солнце окрашивает в кроваво-красный.

Холмы закрывали — это Тагархан ценил в высоких с пологими скатами насыпях. Они шли как волны, перекатами. Его дозорные сразу заметят любого, ведь укрыться негде, лишь трава под копытами коней, и чернота неба над головой.

Запах костров, на которых стояли котлы, где варилась еда, донёс лёгкий ветерок.

Множество огней мерцали в темнеющей долине. На кострах готовилась пища, и они давали свет и тепло. Но огонь мог быть другим, Тагархан помнил его беспощадное пламя, когда оно выжигало Золотой стан ют, где прошло его детство. Тогда отец, наклонившись с коня и смотря в глаза десятилетнего ребёнка произнёс:

— Все степи этого мира будут принадлежать тебе!

Прощальные слова, как дар пророчества. Больше отца Тагар не видел, он погиб в том бою, защищая от Хадшархана свою семью, кочевников, степь. Хадшархан не щадил никого.

— Жгите юты! — разносился его голос, смешанный с гарью, стонами раненых и всполохами огня.

Прячась под ногами лошадей, привязанных к коновязи, Тагар видел, как проносится мимо него Хадшархан, отдавая приказы своим воинам.

— Беги! — мама прижала его к себе, он смотрел на кровь на её одежде, уже понимая, что ей не суждено спастись. — Ты должен жить, тебе предначертано великое будущее! — прошептали её губы, а руки подсадили на коня. Последние силы были отданы ради спасения сына.

Быстрый конь уносил мальчика, держащегося за его гриву в степь.

Хадшархан — брат отца, но в огромной степи оказалось мало места двум Ханам, и Золотой стан ют был спалён огнём.

Тагархан стряхнул воспоминания, которые навсегда остались с ним, хоть минуло уже двадцать два года с того дня. Ещё не время вернуться туда, где правит Хадшархан. Сначала он покорит чужие земли, а потом вернёт свои.

В свой стан он добрался поздно, сам проверил все посты, расставил дозоры, никому он не верит, даже Узулу, который не раз закрывал его от стрел врага. Только себе верить можно, и Караму верить можно.

Легко спрыгнув с коня и похлопав его по блестящей от пота шее, одарив такой мимолётной лаской, Хан положил руку на голову собаки.

— Только тебе можно верить, мой молчаливый Карам, — и псу перепала ласка Хана. Огромная, с обрезанными ушами голова Карама и на ней ладонь Тагархана, а в бесстрастных глазах, смотрящих как будто насквозь человека не отразилось ничего. Но Хан знал, что раз не смахнул с головы ладонь, то принял он похвалу хозяина. — Пойдём.

Хан шёл, за ним бесшумно двигался огромный белый пёс с куцым хвостом, держа цепким безразличным взглядом всё вокруг.

В низине, меж покатых холмов расположился стан Тагархана. Стяги на древках трепал степной ветер, огни костров казалось были повсюду, насколько глаз хватало. Везде стояли юты — высокие, с прямыми боками круглых стен, и выпуклым куполом сверху. Дорогой ворс ковров служил здесь и стеной, укрывающей от ветров степных, и крышей, правда сверху ковры накрывали дублёными шкурами от редкого дождя. Внутри каждой юты, источник жизни горит огонь в очаге, застлан пол коврами толстыми, а по стенам юты невысокие лежанки с ворохом меха разного зверя дорогого и диковинного.

Около его юты стояли в поклоне склонившись таветки, одетые к приезду Хана в лучшие свои платья. Шеи их украшали драгоценные камни, нанизанные на нити, в волосы были вплетены ленты шёлковые, руки изящные в браслетах золотых, а лица лёгкие накидки закрывали от глаз чужих.

Тагархан лишь скользнул взглядом по девушкам. Он ещё не решил, какая из них сегодня скрасит его ночь.

— Великий Хан, — произнесла таветка с длинными чёрными косами, украшенными драгоценными камнями, — вода для омовения готова, или еду сразу подавать? Что пожелает Хан?

— Оставьте меня, — он поднял руку, и все таветки покорно остались за порогом юты.

Под полог ковра зашёл он и его молчаливая тень — Карам. Собака прошла по мягкому ворсу и легла у невысокого ложа, зная, что потом на него опустится его хозяин.

Войдя внутрь, Хан привычным движением вынул ятаган с резной рукояткой из-за пояса тяжёлого с гравировкой, на котором были ножны с саблей, и расстегнув пряжку с камнями, бросил пояс на лежанку покрытую мехом чёрной лисы. Его взгляд скользнул на то, что стояло на невысоком помосте, устланному парчовой тканью, и закрытое шелковым платком от посторонних глаз. Уж направился он к помосту, руку протянул, чтобы ткань сдёрнуть, открыв то, что она укрывала, но его отвлекли:

— Великий Хан, — раздался голос Узула.

Карам приподнял массивную голову, которая до этого покоилась на мощных лапах, и не мигая смотрел на вход в юту.

— Заходи, Узул, — взор Тагархана обратился к верному Караму, — всё хорошо, — лишь произнёс он и собака, как будто поняв его речь, опять опустила голову на лапы. Взгляд же из полуприкрытых век продолжал следить за теми, кто вошёл внутрь.

Их было трое, не считая Узула. Меха на их плечах приглушали защитные пластины с витиеватой чеканкой. Кривые сабли покоились в серебряных ножнах. Широкие шаровары заправлены в невысокие сапоги, которые ещё сохранили пыль степи. Кочевники только спешились, да и фырканье коней за пологом юты было слышно, как и голоса тех, кто держал их под уздцы.

— С донесением к тебе, — произнёс Узул, а яртагулы за ним замерли.

Тагархан жестом указал на лежанки стоящие вокруг невысокого стола, и хлопнул в ладоши. Полог юты приподнялся, две девушки внесли плоские миски для омовения рук, и стали подносить их мужчинам. Ещё две таветки, грациозно двигаясь, как тени от огня, поставили блюдо с дымящимся рисом на стол и в пиалы расписные разлили чай с ароматом трав. Плоский круг свежего хлеба лежал на широком блюде, Хан обтёр руки о ткань полотенца, таветкой поданного, и взяв хлеб, разломил его.

— Это тебе, Узул, — он протянул кусок хлеба, — возьми и ты, яртагул Тарунг, — не спеша было отломлено ещё два куска, разрушая круг и оставляя лишь пустое блюдо, — возьми, яртагул Нэль, хлеб, и ты прими, яртагул Джугар.