Сказание ковыля серебряного

Глава 10

Проиграть битву драконам даже почётно. Кочевники переговариваются, обсуждают диковинку такую друг с другом, хотя никто эту битву проигранной не считает, наоборот смотрит Хан, его воины воодушевлённые увиденным, планы строят, как драконов победить. Это Хана радует, что никто не приуныл от мощи крылатых монстров. Его кочевники смелые войны и готовы драконов победить, если Хан скажет. Только он не хочет свою армию впустую расходовать. Нет смысла с драконами сражаться, глупо это. Птица-сирин сказала, что серебряную траву свою они защищают, а значит не нужно в эту степь ходить. Видно знала это княжна, раз его кочевников в степь серебряную заманивала. Но как, зная мощь драконов, можно было и своё войско такой опасности подвергать? Непохоже, что такой план княжна придумала, слишком неразумный план… Он с княжной уже год воюет и хоть и немногочисленное войско у той, по сравнению с его кочевниками, всё же княжне удаётся отбивать его набеги. Княжна молода, но разум у неё точно есть и военная тактика ей известна, за это Тагархан к ней даже толикой уважения проник. Год пытается сломить её дружину, и всё не выходит. Возможно если бы численностью взял, то победил, но и своих воинов положил бы несметное множество, а он этого не хочет. Вот и играет с ней в войну разумную, ждёт, когда та оступится и тогда завоюет её земли.

Значит, не княжны это план на земли драконов его заманить и там ловушку сделать. Такое только в голову прийти может тому, кто не жалеет воинов, а готов их положить ради победы любой ценой.

Узул говорил о прибытии подкрепления княжне, и о воинах в дорогой одежде, которые к ней приезжали. Видно они таков план и придумали. Не удался план — драконы победили всех.

Теперь две армии разбежались, спасаясь от огня с неба, и время нужно мощь свою восстановить. Но только не ему. У него столько воинов, что новых он возьмёт, и на лагерь княжны поведёт, пока те восстанавливать свои силы будут.

— Узул, — проговорил негромко, но услышал его командир чёрных всадников, подъехал, их кони рядом идут, — отправь в наш стан яртагула Нэля, пусть кешхетов берёт сотен восемь. Если сейчас Нэль поскачет, то к рассвету их приведёт, — произнёс это Хан размышляя. — На восходе солнца нападём на лагерь. На тот, что за излучиной. Оттуда основные конные шли, когда княжна нас в ловушку заманивала. Значит за излучиной ещё один лагерь стоит.

— Верно говоришь, Хан, — придерживая коня, Узул оперся о луку седла, — разведчика сейчас туда направлю. Пока яртагул Нэль за кешхетами поскачет, нам станет известна их расстановка сил.

— Свой лагерь вон за тем холмом разобьём, — поднял в перчатке руку с нагайкой Тагархан, указывая вдаль, — костров не разводить, пусть думают, что мы ушли в свой стан.

— Всё будет сделано Степной Хан.

Узул пришпорил коня, выполняя его поручения. Тагархан отдал поводья, пусть конь шею вытянет, устал после сегодняшнего дня, хотя выносливый он, столько с ним степей прошёл.

Ночь уж спустилась с неба на землю, темно, а над головой огоньки звёзд. Конь идёт, гривой играет, мелких насекомых с шеи сгоняет. В такие минуты Тагархану прошлое в воспоминаниях возвращалось.

Помнит он, как скакал, держась за гриву коня, солнце уж к закату шло. Впереди табун лошадей пасущихся увидел с овцами вперемежку на склоне холма. Его конь заржал, из табуна ему вторили кони.

За холмом юта стоит, судя по истлевшим коврам её стен не богат хозяин, но дым из крыши идёт, а значит обитаема. Конь под ним в шаг перешёл, устал, попастись хочет, в табун пойти. Спрыгнул с него Тагар, уздечку с морды снял и отпустил. Сам еле идёт, ноги онемели от такой скачки. Зашёл в юту, там на лежанке старик сидит, волосы седые на глаза лезут, глаза как расщелины в скале, к губам трубку подносит, затягивается ей.

Поклонился Тагар, хоть и еле ноги держат, но уважение старшим превыше всего.

— Воды бы мне, — прошептал он, не узнавая голоса, во рту так всё пересохло.

Помолчал старец, смотря на еле стоящего мальчишку, трубкой затянулся.

— Вон вёдра, вода за холмом, слева его обойди, там ручей течёт. Только с начала лошадь свою попои, потом сюда воды принеси, а затем чай поставь. Что стоишь, иди.

Усталость такая, что упасть готов прямо на пороге юты, только чтобы полежать и в себя прийти, но гордость не позволяет. Как он, сын великого Хана, может слабость показать. Если взрослый задание дал, значит исполнить должен. Он кулачки сжал и к вёдрам пошёл.

Тяжело ему этот путь за водой дался. Но слёзы усталости сдержал, и коней попоил, своего, да и тех, кто к воде потянулся, и в юту воды принёс, и воду в чайник налил, на огонь поставил.

Старик также сидит, только изредка говорит, где что взять, где пиалы, где хлеб.

Попили чаю, убрал всё со стола Тагар, и опять гордость не позволяет о ночлеге просить, хотя глаза смыкаются, и уж сил более нет, но молчит.

— Можешь здесь остаться, — произнёс старик, указывая на лежанку ближе к выходу из юты, — с утра рано нужно встать, кобылиц подоить, табун к воде отогнать, затем опять на пастбище. Как сделаешь, придёшь, еду готовить будешь. Днём работы много, вот ковров сколько выбить нужно, сор вымести, котлы от жира отмыть. Вечером опять табун к ручью отогнать, а затем там, где трава есть, туда направить, — помолчал старик, ждёт.

Тагар никогда неженкой не был. Привык матери помогать, когда отец в походе, для него такая работа не вновь, только в радость, что ночлег дают, да и едой видно делиться будут. Куда ему идти, если старик выгонит? Зачем другое искать, может оно и лучше будет, да вот здесь юта тёплая, лежанка хорошая и чай с лепёшкой вкусный.

— Всё сделаю, как сказали, — и опять поклонился, как отец учил — старших уважать.

Оценил старик твёрдость духа в мальчишке, не ноет, усталость не показывает, хоть еле стоит.

— Табун собаки охраняют, — увидев удивлённый взгляд мальчишки, пояснил, — они уже тебя приняли. Если бы не приняли, то порвали давно. Так что с утра смело иди, тебя не тронут, а сейчас спать ложись. Меня Чалха все зовут, а твоё имя будет у тебя, когда его кровью завоюешь.