Сказание ковыля серебряного

Глава 14

Красоту зарождающегося дня Тагархан наблюдал в седле. Солнце только осушало капельки росы на травинках, а они уже едут к лагерю княжны. Верно он всё просчитал — спали там уставшие воины, а его кешхеты налетели как ураган, громя всё на своём пути. С факелами в руках носились кочевники по лагерю, неся смерть и разрушение.

Сам Тагархан невдалеке стоял, не хотел он в этом участвовать — это не битва, а побоище. К такому он давно интерес потерял. Наблюдает он, как воины княжны мечутся, спастись пытаются, а потом к лесу побежали. Кто на коня вскочил, у того шансов более. Князя Ниворга увидал, о котором ему разведка доложила. Своих собирает и в лес уводит. Только княжну невидно. Хотя в такой неразберихе, когда всё дымом заволокло от шатров пылающих и неудивительно. Взгляд всё ищет косу серебряную. Не отрубил он её в той степи, так сейчас ещё можно вместе с головой снять.

— Степной Хан, — коня на полном скаку осадил яртагул Джугар, — дозорные важную весть принесли — войско рыцарей в латах стальных идёт со стороны лесов к хрустальным скалам. Дозорный говорит — и нет им счёта.

Здесь Узул подъехал, коня еле сдерживает, тот весь от пота блестит, удила закусывает.

— Хан, что не велишь кешхетам в лесу их преследовать? У нас всадников много, может, стоит в лесу их всех добить?

— Изменилось всё Узул, Джугар весть принёс — войско рыцарей идёт из лесов к хрустальным скалам. Теперь у нас не один враг, а два. Собирай кешхетов, отступаем. Пока не знаем мы силы рыцарей, нам свои силы поберечь нужно.

— Будет исполнено, Тагархан.

Всё без лишних вопросов понял Узул, направил коня к чёрным всадникам, чтобы погоню прекращали и возвращались.

Солнце обжигало своими лучами кочевников, возвращающихся в стан за холмы. Не считал Хан, что проиграл битву, когда драконы появились, и сейчас изменив планы, тоже этому не огорчился. На войне всё может быть. Его кочевники смелы, драконов не испугались, да и сейчас войско княжны в лес загнали, так есть повод устроить праздник. Людям нужен отдых. Война должна приносить удовольствие, им спешить некуда, впереди столько земель завоевать нужно, и обратно вернуться, чтобы свою степь себе вернуть. Значит каждый день — это шаг к победе.

— Узул, — подозвал Хан командира чёрных всадников, — пусть баранов режут, костры разводят, сегодня гулять будем всю ночь.

Повеселел сразу Узул, глаза заблестели, кто же не любит посидеть с пиалой арала из кобыльего молока от которой хмель снимает всю усталость, и слушать напевы зурны.

Вечер окрасил небо огнями тысячи костров. Запах жареного мяса пробуждал аппетит, а шкуры брошенные у огня, навевали отдых телу. На них сидели кочевники, ноги перед собой скрестив, а кто уж выпил лишнего, то полулежал слушая споры о битвах и рассуждения о предстоящих победах.

Костёр, где Хан восседал на невысоком помосте устланном мехом, был самым большим. Рядом с ним его яртагулы верные поднимали пиалы с аралом, речи произносили. Когда насытился Хан мясом вкусным, на костре приготовленным, и лепёшек ароматных в тандыре испечённых, то слушая вскользь разговоры разные, стал вспоминать свой путь.

Год прожил Тагар в юте Чалха. Старик неразговорчив был, лишь изредка пару фраз бросит, подскажет, что где брать и что на этот день делать. Тагара же воспитали, что нельзя со взрослыми заговаривать, если они сами того не хотят, вот лишнего и не спрашивает.

В один из дней произнёс Чалха:

— В сундук загляни и достань, что в тряпицу завёрнуто, — смотря, как дым из трубки растворяется перед ним, шаман ждал, когда выполнит мальчик его слова. — Поутру чучел наделай - старые мешки навозом конским набей, жгутом перетяни. Знаешь ведь, какие для тренировки чучела делают? — кивнул мальчик на его слова утвердительно. — Теперь каждый день, пока солнце встаёт, будешь учиться побеждать врага.

Таким счастливым Тагар был только до гибели родителей, он и не думал, что в его сердце ещё раз оживёт радость. Но она как цветок расцвела, и всю ночь не мог сомкнуть глаз от ожидания утра.

Когда же чучела были сделаны, а шаман, выйдя из юты, сел на толстое полено около неё, Тагар взял саблю. Она была тяжела, но его руки привыкли к труду. Тагар смотрел на чучела и видел лица тех, кто напал на Золотой стан ют. И тогда он бросился на врага. Месяц сабли в его руках рубил всё вокруг него. Злость затмила разум, и только когда руки стали трястись от напряжения, он увидел глаза Чалха.

— Саблю убери, где взял. Ещё год будешь делать то, что делал, не достоин ты оружие в руках держать. Через год дам тебе ещё одну попытку. Не сдержишь зверя внутри себя, так и будешь еду мне готовить, или можешь уходить, степь большая.

— Я останусь, — осознание слов Чалха доходило до его пропитанного злобой к Хадшархану сознания.

За этот год он и поныне благодарен Чалхе. Научил его старик зверя своего внутри на цепи держать, а если и спускать злобу, то только так, чтоб контролировать.

До шестнадцати лет он жил у шамана, тренируясь изо дня в день. Чалха стал чаще говорить с ним вечерами, делясь мудростью жизни. Впитывал это Тагар как губка, каждое слово, сказанное шаманом, было для него как драгоценность, которую клал он в копилку знаний.

— Уходи, — в один из вечеров произнёс Чалха. — Сейчас уходи. Саблю положи где взял, ты сам свою саблю добудешь. Из табуна гнедого коня возьми, не смотри, что он неказист, зато быстр и верен тебе будет. Вернёшься ко мне, как двадцать тебе минет. Приезжай без своих кешхетов, один. Заберёшь щенка, родившегося от белой суки и чужого кобеля, который сам к твоим ногам придёт, он верным тебе будет. А назовёшь его Карам, — дым витиевато струится из трубки, рисуя узоры, тишина в юте, и голос шамана произносит как прощальный наказ. — Уходи.

Вот и всё, что услышал от Чалха Тагар. Сердце благодарное за всё для него сделанное беспокойством откликнулось — как старик без него жить будет. Как прочёл его мысли Чалха, струйкой дым выпустил из губ полоской сухой сжатых, и увидел Тагар как всё в юте ожило: поленце в воздух поднялось и само в огонь очага легло, вода ковшиком зачерпнулась из ведра и в чайник наливаться стала, пиала на стол встала, с угла юты по воздуху пролетев, ковёр сам в трубочку скатался и в дверь юты выскользнул, меха на лежанке старца заворошились, легли ровно, как их кто встряхнул, а в чане большом мука уже насыпалась и ложка деревянная её мешать с водой начала.