Сказание ковыля серебряного

Глава 20

Свой стан походный Тагархан отдал приказ разбить у самой кромки хрустальных скал. Степь с ковылём вдали была, а здесь перелесок небольшой, кустарник, насыпи, среди них и укрыться можно. Во временный стан взяли только необходимое, таветок не брали, не нужны они сейчас, когда бой предстоит, а вот юты разбили. Кочевникам тоже отдых нужен хоть и привычные они в степи спать, но в юте спокойней и от дождя укрыться можно, да и огонь лучше внутри развести, чтобы отблеск его невиден был. В каждой юте по десять и более кочевников помещается, часть Узул в дозор отправил, а часть отдыхать оставил, а потом менял их. Переброска кешхетов в несколько дней прошла, коротки летние ночи, вот и приходилось темноты дожидаться, чтобы не заметили их драконы.

Завершили всадники переход между хрустальных скал и степи серебряной, в стан заехали, коней рассёдлывать стали. Узул всё под контролем держит, новый дозор отправил, рыцарей заранее заметить нужно. Видя, что всё идёт правильно, Тагархан к своей юте пошёл, в центре стана она стояла, охрана вооружённая на входе. Ему тоже отдых нужен после ночного перехода, да и бой может быть вскоре. Дальние дозоры уже видели первых рыцарей.

Юта Хана просторна, но меньше чем в его основном стане. Хотя и здесь меха, ковры и огонь в очаге горит. Таветки ему лишние сейчас, а вот птицу-сирин взял. Он всегда её с собой берёт. Развлекает она его своими сказками, нравится слушать её голос, говорить с ней.

Еду в общем казане приготовленную принёс кочевник и на стол невысокий поставил, и лепёшки кусок положил. Когда в походе, то общая еда для всех. Скинул Хан с себя мех на плечах чеканкой защитных пластин удерживаемый, пояс с саблей снял. Сел, ноги скрестив у стола, лепёшку взял.

— Подойди, Карам, возьми.

Белая собака поднялась с ковра и бесшумно подошла к хозяину. В его глазах не отразилось ничего, он лишь взял в зубы протянутый ему кусок лепёшки и вернулся на своё место.

Карам медленно отрывал от неё куски, прислушиваясь к звукам за стеной юты.

После этого сам Хан есть начал.

— Что молчишь, Гелия, — платок шёлковый он сразу с неё снял. — Говори, голос твой красивый услышать хочу.

Взмахнула крыльями сирин, золотые пылинки закружились в воздухе, а огонь замедлил бег по поленьям сухим. Все звуки мира исчезли, создав тишину вокруг. Замер Хан с пиалой чая горячего в руке, смотрит на красоту девичьего лика, как серёжки качаются, блеск роняя.

Завораживающий голос Гелии звучит лишь для Тагархана:

— Легенда ожила, как прикоснулся ты взглядом к серебру ковыля. Клинок из сердца дракона будет вынут и сердце пламенное пронзит, став для него целым миром.

Задумался Тагархан о сказанном медленно чай отпивая. Вспомнился ковыль в волосе княжны, серебром слепящий. А ведь хорошо княжна дерётся хоть и не победила его, дева она, хотя если подучить, то достойным противником будет.

Отогнал от себя мысли неправильные Тагархан, чай недопитый оставил, и на ложе невысокое прилёг.

— Глупая Гелия, сказки твои красивы, но не забывай, что жизнь твоя в моих руках. И если надоешь ты мне, голову вместе с короной отрублю и на обозрение всем кочевникам выставлю.

— Всё в воле твоей, Степной Хан. Ты поймал меня в саду прекрасном, где я жила и в клетку золотую посадил. В твоей воле жизни меня лишить или на свободу отпустить, — прозвучал красивый девичий голос, только глаза фиалковые не отражали эмоций, не было в них ни страха, ни ненависти, ни радости.

Накрылся Тагархан покрывалом из меха, лишь сапоги с ног скинул, так в одежде и остался, сон может быть недолог, глаз сомкнуть. Воспоминания опять вернулись. Не был он у шамана восемь долгих лет. Завоёвывал степи бескрайние к восходу солнца простирающиеся. Там племён разных много было и малых, и больших. С ними воевал, никто его остановить не мог. Все сражения выигрывал, и шли в его войско кочевники желая встать под знамёна Степного Хана. Узул с ним рядом всегда был, но Караму только Тагархан верил. Вырос Карам из маленького пушистого комочка в огромную собаку. Покуда маленьким был, сам Тагархан кобылиц доил и молоком щенка выпаивал. Лучшее мясо с овец отрезал и отдавал ему. Но не за это предан был Карам. Сердце собаки служить человеку должно, в этом его предназначение и впустив в сердце человека, навеки ему предан будет. Знал это Тагархан, видел в безразличном взгляде Карама, но преданном сердце, как от зверей диких его защищал и от людей с плохими мыслями. Чувствовал Карам такого человека, если замыслил он недоброе, бросался сразу, к земле лапами прижимал и только ждал повеления хозяина — отпустить или горло перегрызть. Ни разу Карам не ошибся, видит он не глазами, а сердцем человека.

Прошло восемь лет, и вернулся Тагархан к юте Чалха.

Ничего не изменилось здесь, та же степь солнцем выжженная и ветрами обдуваемая, табун вдалеке пасётся, его собаки охраняют. Карам к ним побежал, не стал его Тагархан останавливать.

Оставил своих кочевников вдали, один к юте подъехал — стены ветхими коврами закрыты, из крыши дымок идёт. Коня пастись отпустил, а сам внутрь зашёл. Старик сидит на лежанке невысокой, трубку курит. Как не было этих лет, всё такой же он.

Низко поклонился ему Тагархан.

— Добыл ты имя своё мечом и кровью, — произнёс Чалха. — Тагархан, пройди, чай выпей со мной.

Молча они пили чай. Тагархан сам первым не заговаривал, уважение тем выказывая.

Под полог юты морда собачья просунулась. Глаза безразличные, взор убийцы ничего не выражающий.

— Карам, — поманил рукой Чалха, и собака подошла к старику, у ног его легла, позволила рукой голову гладить. Молчит Тагархан, зная суровый нрав Карама, таких вольностей даже он с собакой не позволяет, рык его предупреждающий слыша, а здесь как щенок льнёт к Чалхе, руки лижет. — Верный Карам. Только ему верь. Сердце человека, если истинной любви в нём нет, то прельститься искушениями мира может и предать. Его сердце навек тебе отдано, нет в этом мире того, что искусить его и предать заставит.