Сказание ковыля серебряного

Глава 24

Вошла Ярка под полог, который закрылся за ней, осмотрелась — ковры богатые, ими всё устлано, лежанки невысокие мехами застланы, в центре огонь горит, а на помосте невысоком стоит что-то платком закрыто шёлковым. Сам Хан на огонь смотревший обернулся. Вместе с Яркй двое кочевников вошли и с поклоном перед Ханом на невысокий столик положили в тряпицу завёрнутые кинжал из сердца дракона вынутый, и клубок ниток оранжевой листвы, то, что отобрано у неё при захвате было.

Взмахнул Хан рукой, и удалились кочевники.

— За спутника своего не переживай — его накормят, напоют, — говорит Тагархан княжну рассматривая. — Чем я тебя отблагодарить могу за спасение своё? Сундуки с драгоценностями подарю, на коней погружу — увози с собой.

— Обижаешь Хан, не бедна я и не нужно мне твоё золото, — отвечает смело на взгляд Хана, и на слова его Ярка. Не нравится ей, что Хан за порыв её душевный золотом платить будет.

Красива княжна, хоть и коса растрепалась, лицо уставшее, глаза серые тёмными кругами как подведены, скулы очерчены высокие и губы бледные — видно, что в дороге долго, да и ела, наверное, уж давно.

— Что ж, тогда раздели со мной еду, — на стол невысокий Хан рукой в обсидианах чёрных указывает.

— Благодарствую, Хан, — приложила к сердцу руку Ярка, чуть голову склонив. Так уважение принято оказывать тем, кто с тобой хлебом-солью делится. Это всех злат мира дороже — к столу пригласить, и хоть и враги они, но единым хлебом питаться будут.

Полог ковра чуть приподнялся, и большая белая собака бесшумно прошла внутрь.

— Он жив! — сорвалось с губ Ярки.

— Вытащили его кешхеты из расщелины, там скользко, не мог сам вылезти, — говорит это Хан, а сам дивится, что Карам подошёл к княжне и прижал голову к её ногам. Видит, как рука княжны замерла, а потом опустилась на голову собаки. С чего Карам принял её? Никого к себе не подпускал, только его, Чалхва, и теперь княжну. — Его Карам зовут, — раз принял, так пусть и имя его знает.

— Карам, — задумчиво произнесла непривычное имя, а рука гладит шерсть мягкую как снег белую.

— Хочу тебе показать то, что не видала ты, — подошёл Хан к клетке и сдёрнул с неё платок шёлковый.

— Диво-то какое! — с восхищением смотрит на красоту птицы Ярка, а потом взгляд её погрустнел. — За что тебя в клетке держат? — подошла она ближе, любуясь лицом девушки прекрасным.

— Ярка, княгиня серебряная, — зазвучал голос птицы-сирин, — разрушила ты легенду древнюю — вынула клинок заколдованный из сердца дракона, оживив его от сна долгого. Но не стала ты повелевать тем, кому волю свою нельзя указывать, а клинком ты сердце другого дракона пронзила, став для него целым миром.

— О чём ты говоришь, девица прекрасная? — растерянность в голосе Ярки, сложно ей понять слова птицы загадочной.

— Не слушай её — это Гелия, птица-сирин. Я в клетке держу её, чтобы она мне сказки рассказывала, вот и тебя стала сказкой заговаривать, — подошёл к столу резному, на котором клинок лежал Хан, и взял его в руки. — Так этот клинок ты из сердца дракона вынул? — молчит Ярка, и без слов всё понятно. — Не побоялась значит, — нет в голосе Хана усмешки, ценит он в Ярке смелость уж не раз показанную. — А нитки эти зачем тебе?

— Акана, ведьма, дала мне их. Они путь в пещеру ледяную указали, где дракон спал, — честно ответила. Зачем правду скрывать?

— И что взамен ведьма попросила? — неразумность княжны зная, Хан хотел услышать обмен. Ведь ведьмы всё что угодно попросить могут.

— Она обратно свой клинок хочет, чтобы я ей вернула, — ответила, а потом не боясь спросила: — Почему не отпустишь её на волю, зачем в клетке держишь? — и на Гелию указала.

— Пока не надоест мне, пусть сказками своими мой слух тешит. К столу княжна садись, — в голосе уж нотки гнева. Не привык он перед кем-либо отчитываться, а здесь пришлось, всё же гостья в его юте эта княжна странная.

За стол невысокий сели, на него еду принесли, кочевники ставить стали. Еда простая, походная: рис в плошках, мясо, хлеб, и сам Хан в пиалы невысокие из кувшина напиток разлил.

Есть начали, вкусно, Ярка так увлеклась, что и позабыла обо всём, а Хан видит — голодная, раз так ест, что даже по сторонам не смотрит. Хотя ест красиво, не спеша, видно, что благородство в ней есть, в каждом движении видно.

Как насытилась немного княжна, Хан пиалу с напитком поднял.

— Выпьем за день сегодняшний — ты гостья в моей юте, а гость — это для всех кочевников священно.

Раз традиция такая, то нужно её соблюсти. Пригубила напитка Ярка, да от резкости его и жжения аж задохнулась. Понятно, что это хмельное что-то, да она привыкла к медовухе сладкой, а не такой, что слёзы из глаз.

Засмеялся Хан, головой покачал. Вроде и воинственна княжна, смела, бесстрашна, и мечом владеет достойно, а тут девица изнеженная от арала, напитка их хмельного морщится. Встал, достал из сундука кувшин, выплеснул арал в огонь, который с жаром его поглотил и налил в пиалу княжны другого напитка.

— Попробуй это, — протянул княжне, — персиковое вино. Я для таветок его держу, им нравится.

Аромат персиков из пиалы веет, цвет розовый вина того. Не стала Ярка отказываться, пригубила, а потом и всё выпила. Не пробовала он такого напитка — вкус какой, нежный, как персик спелый откусываешь, мякотью его сочной питаешься, да и запах - как будто в персиковом саду сидишь.

Хан ещё налил, нравится ему смотреть на такую княжну, захмелела та, румянец щёки окрасил, глаза серебром вспыхнули.

— Расскажи как к дракону ходила, — само слетает с губ Тагархана, и дивится себе, что интересно ему послушать княжну.

Вино напряжение сняло и мысли освободило, честно она рассказывает Хану как по скалам хрустальным шли, пещеру искали, как лёд крошиться начал и как упала она вниз, а там и дракон спящий.

Слушает её Тагархан, да засматривается на глаза серебром блестящие, изящество в движении каждом и голос красивый, звучит — зачаруешься.