Сказание ковыля серебряного

Глава 26

Смотрит Гелия на спящего Хана, сон его охраняет. Крыльями взмахнула, и огонь в очаге замедлил свой бег по поленьям, а пыль золотая закружила в юте, сказку сна создавая.

Идёт Тагархан по саду дивному, деревья лепесток розовый осыпают на плечи ему, под ногами как ковёр - трава мягкая, цветками розовыми устлана. Аромат персиков кружит голову, а на ветках того сада птицы-сирин сидят, одна другой лицом краше. Песни птицы те поют, голосами волшебными. Видит он княжну на берегу ручейка. Ладонями та воду зачерпнула и к губам поднесла. Подошёл к ней Хан, смотрит, как княжна воду пьёт, в ручье её отражение ловит, засматривается. Опустился с ней рядом на траву изумрудную, стал о своих битвах рассказывать. С кем он ещё мог вот так поговорить, чтобы поняла его тактику военную, да оценила. Не ошибся в княжне, слушает та, где слово разумное молвит, где совет даст. А день-то какой солнечный! Воздух пьянящий и на сердце так хорошо, как никогда не было.

Поднялись они с травы и оказались так близко друг к другу. Княжна улыбкой его одарила, а он глаз от неё отвести не может. Рука сама потянулась, обняла княжну за талию тонкую. Прижал он её к себе.

— Не отпущу более, со мной будешь. Вместе мы все степи мира этого завоюем.

Княжна лишь улыбается и говорит что-то, да неслышно…

— Что ты ответила мне?

Сам свой голос Хан слышит, ото сна очнувшись. Головой тряхнул, волос тёмный с лица откидывая.

— Что же ты мне ответила… — ещё раз произнёс и юту взглядом обвёл.

Один он, нет княжны. Вскочил Хан, по юте заметался, а здесь полог её поднялся, и Узул внутрь с поклоном зашёл.

— Говори, — чувствует недоброе, но ждёт ответа Узула.

— Спутник княжны сбежал… — на Хана взгляд бросил, затем по юте взглядом пробежал. — А сама княжна где?

— Тоже сбежала, — стало это очевидным, так смысл отрицать, себя глупой надеждой тешить, — арала я вчера лишнего выпил, заснул, — свои ошибки он всегда честно признавал, перед Узулом зачем правду скрывать.

— Ты её за стол пригласил, как гостя угощал, а она опоила тебя и сбежала, — презрение в словах Узула столько, Хан его разделяет, самому тошно от поступка княжны.

— Она могла слышать наш с тобой разговор, Узул, — мрачнее тучи Хан, чёрная ненависть душу поедает. — Коней седлай! Сам поеду, битва сегодня будет, в ней хочу княжны голову саблей отрубить, — слова зло бросает, а сам уже кровь видит, как она серебро её волоса заливает. — Своим всем указ дай, чтобы княжну мне живой взяли, я сам голову ей отрублю.

Взмах крыльев к себе привлёк. Повернулся Хан, смотрит на птицу-сирин, а та произносит:

— Слова эти ты слышал, да не из моих уст: «Приведи мне того, кто разрушит легенду древнюю».

Вспомнил Хан слова Чалха и ещё мрачнее стал.

— Не смогу убить я княжну, Гелия слова шамана повторила, ему я клятву дал.

— Шаману клятву выполнить нужно, — о таком даже спорить не стоит — слова шамана священны, и Узул понимает, почему Хан так разозлился, не убить теперь ему княжну.

— Живым мне её поймай! И всем кешхетам скажи, чтобы волю мою исполнили.

— Слушаюсь, Великий Хан Степей. Поймаем княжну и к ногам твоим бросим!

Поклонился Узул, вышел из юты, а Хан к клетке золотой подошёл, ятаган из ножен вынул и к горлу Гелии прижал.

— Ещё раз сном своим голову мне задуришь, жизни тебя лишу!

Смотрят глаза фиалковые в глаза Хана, и нет в них ни страха, ни сожаления, пустота лишь цвета отражается.

— Повинуюсь тебе, Степной Хан.

Убрал клинок Хан от шейки тонкой, золотом увитой и камнями драгоценными, пнул клетку, меч свой взял и вышел из юты, не слышал он того, что произнесла птица-сирин:

— Легенда ожила, как прикоснулся ты взглядом к серебру ковыля. Клинок из сердца дракона вынут, и сердце пламенное пронзил, став для него целым миром.

Коней кочевники поседлали и в них вскочили. Хан одним махом на вороного жеребца запрыгнул, и все коней в галоп пустили.

Скачут через дикое поле, цветы его мнут, спешат к перелеску, за ним и лагерь княжны будет. А там уж бой идёт. Успела-таки Ярка вовремя и упредила нападение.

На Багрянце разгорячённом Ярка влетела в лагерь спящий, к шатру Ниворга в центре стоящему подлетела, коня осадила.

— Князь Ниворг! — прокричала, некогда сейчас с коня спрыгивать, приличия соблюдать, не до них, когда головы дружины под саблями кочевников полететь могут.

Вышел из шатра Ниворг, лицо недовольное, глаза злобой наполнены, но голову приклонил, при всех показал своё подчинение княгине Ярки.

— Тагархан всадников в обход направил, через брод они идут и хотят сзади наш лагерь обойти и мост для отступления сжечь. Пять сотен отправил и пять сотен в засаде ждут. Как только мост будет сожжён, и деться нам некуда, так те сразу нападут. В кольце мы окажемся.

— Откуда знаешь ты это? — исподлобья взгляд Ниворг на неё бросил, а с ним уже его вехничи стоят, тоже недобро смотрят.

— Я с Ингваром в плен им попала, это сама слышала. Из плена мы бежали. Тагархан к подножью хрустальных скал часть кочевников перебросил. Там его войско сейчас стоит, это за диким полем, — рукой показывает, а потом волос серебряный, из косы заплетённой убирает, дыхание восстанавливает.

— Ты вроде за клинком к дракону спящему ходила. Вынула клинок-то? — опять усмешка в голосе Ниворга.

— Клинок силу свою потерял… — достала из-под кафтана клинок Ярка, показывает его всем. — Нет власти у меня над драконом, — а глаза прячет. Если узнают, что она жизнь Тагархану спасла в обмен над властью драконом повелевать, осудят, не поймут.

Помолчал Ниворг, только вехничи его шуточками обмениваются, на Ярку взгляды бросая.

— Командуй, княгиня, — всё же произнёс он, смотря на Ярку.

— Отправь дружинников, сколько сам посчитаешь нужным через мост, за реку, пусть там рассредоточатся и ждут кочевников. Я беру с собой сотни три, и навстречу кочевникам к дикому полю поскачу, а ты распорядись — у воды, где изгиб реки, колья пусть вбивают в воду. Покуда мы их там отвлекать будем нашей малочисленностью, вы здесь успеете всё подготовить. Потом мы отступать начнём, они за нами. Своих коней по кромке воды поведём и на мост, а они разгорячённые погоней в реку наперерез нам влетят, на колья, — замолчала Ярка, коней жалко, да когда о жизнях людских речь идёт, уж не до жалости. Хотя кони, как начинают на колья натыкаться, всадников сбрасывают и дальше не идут. Всё это к сумятице приводит, и больше потоптанных верховых, чем коней покалеченных.