Сказание ковыля серебряного

Глава 27

Кони дикое поле уж преодолели. Видит Хан, что впереди бой идёт, и даже мерещится ему, вроде как серебряную косу глаз приметил. Ещё быстрее пустил вороного жеребца, злостью подгоняемый, ненавистью наполненный.

Пока доскакали до перелеска, воины княжны отступать стали. Коней кочевники повернули догонять бежавших, азарт погони, жажда поймать добычу. Так и гонят своих коней за теми, кто бежит позорно. Его кешхеты свистят, улюлюкают, саблями на скаку крутят, добычу гонят.

К кромке воды вылетели, а кони дружины княжны по воде скачут, бег замедлили.

Кочевники наперерез пошли, в изгиб реки с маху в воду коней загнали, да только видит Хан, что кони на дыбы встают, всадников роняют, и сбиваются кочевники в кучу. Ловушка это была, и в неё кешхеты попались. Это ещё больше злости Хану придало. Он от воды коня увёл, и за собой тех, кто рядом держался, объехав месиво из коней и воинов его попадавших, вдогонку пустился за воинами княжны.

Мост виден через реку, его давно его кешхеты сжечь должны. Да видно княжна успела раньше упредить о его плане. За рекой битва идёт, и явно нет у кочевников шансов к мосту прорваться.

— Отступаем, — прокричал на скаку Узулу Тагархан. Зверя в себе он всегда контролировал, и как бы ни хотел сейчас до княжны добраться, да не в его сторону перевес сил.

Узул команду яртагулам передал, и те стали кочевников разворачивать, от дружины княжны отбивать и уводить обратно. Тагархан тоже коня повернул, но только его воины у реки в засаду попали, и не может он их там бросить. Поскакал к берегу, стал биться с дружинниками, пока из воды коней кешхеты выводили, запутавшихся меж кольев расставленных.

Те, кто цел и невредим на коней впрыгивали, а Тагархан с яртагулами всё сдерживает напор дружины княжны, да только их всё больше и больше. Видит, ещё скачут на них, мечами машут.

— По реке уходите! — яртагулу Джугару отдал приказ, а сам коня в сторону леса направил, за собой нападавших повёл.

Слышит крики: «Это Тагархан — окружай его!» План задуманный удался, дружинники за ним поскакали, пока его кочевники по кромке реки уходили. Нестрашна такая погоня Хану. Сколько их было, да заговорённый он, и сейчас выживет.

Лес густой, но тропинка верная, по ней вскачь идти можно. Деревья от стрел спасают, лишь листья сверху пролетевшая стрела снимает, а он к седлу пригибается. Только лес его и спас, когда преследователей много, на узкой тропинке им не развернуться, друг другу мешают. Ни стрелу пустить, ни коня вскачь. Хоть всё же одна стрела плечо обожгла.

На боль Тагархан не отвлекается, к боли он привык. Ранило его и не единожды, да заговорённый он Чалхвой, и все ранения - лишь царапины. И эта только кровит, рукав мокрым сделала.

Вот и голоса преследователей уж не слышны, а он всё скачет и скачет. То ли ночь спускается, то ли от раны в глазах темнеет. Помнил он, как за гриву коня держался, на шею ему лёг и всё не давал в шаг перейти.

Неспешно идёт вороной жеребец, бережно несёт всадника на себе, который в беспамятство провалился, лежит на шее его, пальцы в перстнях чёрных гриву сжимают.

Почуял конь воду, издалека она в ноздри свежестью повеяло. Он-то пил лишь поутру, а весь день всадника своего на спине носил. Как учуяли ноздри его воду, так к ней и повернул, но идёт аккуратно, бережёт сон своего хозяина, а у того раненая рука висит безвольной плетью и кровь с неё капает на траву зелёную.

Подошёл к озерцу лесному жеребец вороной, остановился, голову вскинул, увидев как из воды девушки выходят, а всадник к его ногам как куль упал.

— Не бойся, — русалка говорит, и в ладошках коню воду протягивает, — пить ты хочешь, жажда тебя мучает, иди, напейся воды прозрачной с лесного озера.

Голос её успокоил коня, насторожено он смотрел на девушек, а потом сделал шаг к воде прозрачной и припал мордой, живительной влагой насыщаясь.

— Смотрите, какой красивый! — вынырнула русалка подле лежащего на траве Тагархана, и на бережок села, хвост её в воде, а сама она в лицо Хана заглядывает. — Красота его нездешняя, степная, глаза раскосые, ресницами чёрными обрамлены, брови как стрелы, скулы высокие, губы тонкие, усами прикрыты.

— Заберём его с собой в наше царство, — другая русалка из воды вышла, хвост её в ножки изящные превратился, — будет с нами века коротать, луной любоваться, на звёзды смотреть.

— Заберём! — прозвучали звонкие голоса русалок, и смех их серебряный по глади лесного озера зазвучал.

Всплеск воды, звёзды отражающей, и выходит из неё русалка красоты дивной, волос её зелёный по земле за ней струится. Лучи луны в серебро пыльцы превратились, закружились вихрем и осыпаются на гладь воды. Подошла русалка к Хану, так и без сознания лежащему. Опустилась подле него на траву изумрудную. Рукой прохладной по лицу его провела, волос его густой, спутанный длинный огладила и замерла. Пальчики её тонкие, прозрачные из волоса Хана гребень вынули.

Подняла она гребень повыше, так чтобы все девушки его узнали, и заговорила голосом как колокольчик звенящим:

— Сделала ты свой выбор, княжна, только не выбираем мы, а сердце выбирает. Примем мы твой выбор и сбережём того, кто предначертан тебе судьбой, — взгляд её на плече Хана остановился, там кровь свежая всё пропитала. — Ранен он. Несите в лилиях белых воды ключевой, я ею рану промою. Травы болотной и мха под лапником соберите, я к ране приложу, кровушку остановлю. Там, где лучи луны на траву падают, пыльцу с цветков ночных соберите, я рану ими залечу. Да мёда принесите от диких пчёл и росы в колокольчике, ему силы нужны.

Отдала она указания русалкам и те побежали под смех звонкий их исполнять. Вокруг ночь дивная стоит, светлячки синими огоньками кружатся, луна серебром озеро лесное осыпает.

Чувствует Хан прохладу на лице своём, сознание к нему возвращается, глаза открыл и смотрит в глаза зелёные. Над ним девушка склонилась красоты неземной. Он её руку перехватил за запястье тонкое, к себе прижал, а сам произносит: