Сказание о Бессмертном

Глава 7. Озлобленный сирота

Ночью стан печенегов казался укутанным в ночной покой, как спящий в одеяло: спали изверги-басурмане, спали мирным сном их лошади.  Бодрствовали караульные, оставленные тёмной порой приглядывать за спящими товарищами и их пленниками. Из колышущихся на тёплом летнем ветру шатров не доносилось ни звука: те, кто был мёртв, не могли ничего издавать, живые же боялись даже всхлипнуть, чтобы не привлекать к себе внимание врагов.

Карий, никем не замеченный, тихий, как призрак, двигался между шатров, чуткими нервами-струнками вслушиваясь в мирный храп врагов. Он был так напряжён и взвинчен, что, казалось, подпрыгнул бы от страха, если бы какой-нибудь глупый шутник внезапно хлопнул бы его по плечу.

Полутьма, нарушаемая лишь тусклым светом факелов, горящих у входов в шатры. Сколько же этих проклятых шатров – они были расставлены на добрые два-три километра, и в любом из них могла томиться его милая мать.

Карий крался, по очереди заглядывая в каждый шатёр, стараясь при этом оставаться незамеченным; его матери нигде не было видно, и юноша уже отчаялся бы её отыскать, если бы не случай. Около одного из шатров Карий едва не споткнулся о женский ботиночек из атласной ткани; он не мог ошибиться – пару этих ботиночек матери подарила её сестра, тётя Кария, на её свадьбу. С колотящимся от радостного волнения сердцем юноша заглянул в шатёр и остолбенел.

Посреди шатра на низком хромом табурете сидело то, что при жизни было его матерью, но теперь никак не походило на саму себя. Лицо этой женщины было срезано чем-то острым, превратившись в одно сплошное уродливо-красное кровавое месиво. Вместо носа, глаз и ушей у матери Кария были чёрные дыры, одна рука отсутствовала, пальцы на другой были обрублены. Её некогда белое с красивой красной вышивкой платье было теперь забрызгано кровью; кровь засохла за несколько часов, что она тут просидела, превратившись в бурые пятна.

Должно быть, её долго пытали, прежде чем мать отдала Небесам свою душу. Карий стоял, пошатываясь на своих тонких, как палки, ногах, не смея поверить в то, что его самого родного и близкого человека больше нет в живых. Он не мог до конца осознать, что это мёртвое, изуродованное до неузнаваемости тело и есть его милая матушка.

Издав полный боли вскрик, Карий бросился на колени перед мёртвой матерью, осыпая поцелуями её искалеченную руку и пачкаясь от этого в крови. Кончено, всё кончено… Как же ему теперь жить?

Внезапно который уже раз за сегодня юноша ощутил в своей душе скользкую, как болотная гадюка, ненависть ко всему живому, больше всего – к проклятым печенегам. Прижав к своей груди изуродованную, безобразную голову матери, Карий страшно закричал, и в этом наполовину крике, наполовину животном вое выплеснулась вся его боль, всё отчаяние и злоба на врагов, отнявших у него единственного человека, бывшего его семьёй.

Юноша не слышал и не видел, как с треском и шумом рушатся шатры, погребая под собой визжащих от страха печенегов, как испуганно ржали лошади, не понимающие, почему всё начало крушиться… Тех, кто не успел зажать уши, разрывало на части, а тех, кто успел, контузило пронзительным криком так, что они остались глухими на всю жизнь.

Карий не слышал их визгливых криков и причитаний – он плакал, закрыв глаза и баюкая на мокрых от крови руках тело своей матери.

Из печенегов в живых остались лишь единицы, да и те были оглушены и так напуганы, что не могли выдавить из себя ни звука.

                                                          * * *

Когда юноша очнулся от чёрного забытья своего горя, уже настало утро, и сквозь дыру в порванном шатре можно было увидеть кусок голубого неба.

Карий с трудом выбрался из-под обвалившегося шатра, вынося на руках тяжёлые останки своей матери, и зажмурился от яркого солнечного света.

Бессердечной природе было плевать на его горе и на смерть единственного родного для него человека: эгоистично голубело летнее небо с кучерявыми барашками-облаками. В другое время, если бы мать была жива, Карий только порадовался бы такой замечательной погоде, но теперь даже это его разозлило.

«Лучше бы Перун вызвал грозу с проливным ливнем! Но тебе всё равно, что я чувствую! Так будь ты трижды проклят, чёртов Перун!»

Послав проклятие небу, юноша, стиснул зубы и быстрыми шагами направился к лесу, росшему недалеко от рокового берега реки. Там, в лесу, с помощью собственных рук и попавшейся на глаза палки Карий вырыл неглубокую могилу, куда скрепя сердце положил тело матери. Он не стал молиться за её душу богам, так как потерял к ним веру и доверие, да к тому же и не сомневался, что такая невинная и чистая женщина, как его мать, попадёт в лучший мир.