Сказание о боге Времени

Пролог

Мир смертных. Долина грез. 850 лет с основания Божественного Пантеона.

Его белые одежды теперь были бессмысленным пятном — тяжелыми от крови и грязи, они волочились по земле, цепляясь за корни, как саван. Он тащил за собой тело, и каждый шаг давался с трудом, будто он волок на себе всю тяжесть мироздания, рухнувшую ему на плечи.

– Сеус… – голос сорвался в хриплый шепот, утонувший в густом утреннем тумане. – Держись. Только не закрывай глаза, просто… держись.

Тело оставляло на траве густой, бордовый след. Грудная клетка Сеуса больше не поднималась — лишь леденящая тишина наполняла ее. Деян уложил бездыханного брата и принялся складывать дрожащие руки в причудливые знаки, исступленно бубня несвязные слова себе под нос. Звуки природы стихли, словно и она скорбела по погибшему.

И в этой абсолютной, давящей тишине каждый хруст ветки, каждый отдаленный шаг из чащи гремел, как удар набатного колокола. Но для Деяна эти звуки уже не значили ничего. Весь его мир сузился до пространства между его дрожащими ладонями и бледным лицом брата.

– Что ты задумал?! – голос, низкий и резкий, прорезал туман раньше, чем из него возникла сама фигура.

Бледный новоприбывший с растрепанными волосами цвета обсидиана в два прыжка преодолел оставшееся расстояние. Его глаза, налитые кровью, метались между безжизненным телом Сеуса и судорожно движущимися руками Деяна. В воздухе уже начинали мерцать и складываться в знакомый узор первые искры магии.

– Остановись! Ты же видишь — он мёртв! – в его голосе прозвучала не только команда, но и мольба. Он протянул руку, чтобы схватить Деяна за плечо, но замер, будто боясь разрушить хрупкую грань, на которой тот балансировал. – Это уже не помощь, Деян. Это безумие!

– Это лишь бренная оболочка, – голос Деяна был похож на скрип ржавых петель, а в его глазах стояла пустота, в которой уже не отражалось небо. – Восх на этом не остановится… Ему мало смерти. Кха-кх… – Новый, более густой кашлевой толчок вырвался из груди, и Деян, скривившись, вытер рукавом багровую струйку, растекшуюся по подбородку. – Он добьётся полного уничтожения. Он разорвёт самую суть Сеуса. Его душу.

– Во имя всех древних сил, Деян, что ты задумал?! – нервно выдохнул мужчина. Холодное предчувствие сжало ему горло.

Ответ пришёл не сразу. Деян медленно поднял взгляд, и в нём не было ни безумия, ни ярости – лишь ледяная, всепоглощающая решимость, от которой стыла кровь.

– Я открою дверь… в Междумирье, – прошептал он так тихо, что слова почти потонули в шелесте реки.

– Что?! – в голосе послышались нотки отчаяния.

Мужчина отшатнулся, будто от удара. Это было невозможно. Это было сродни проклятию.

Лицо бледного мужчины исказилось. Его удивление понятно: дверь в Междумирье открывалась только по воле двух братьев, один из которых только что умер. Вместе они являлись единым ключом. Попытка открыть Врата силой одного была не дерзостью, а святотатством. Преступлением против самой логики бытия. На поиски нового “ключа” уйдут сотни, а то и тысячи лет. У Деяна же не было и мгновения.

В былые времена Дверь подчинялась братьям легко, как дыхание. Легкий взмах руки — и врата между мирами растворялись, пропуская тихие реки душ, идущих к новому рождению. Те же врата служили и кратчайшим путем для прочих обитателей Божественного Пантеона, которые пользовались этой привилегией без тени сомнения, спеша на пиры или советы к соседям. Таков был устоявшийся порядок до этого рокового дня.

Последний слог заклинания сорвался с губ Деяна, стоив ему очередной капли жизни. Он конвульсивно сжал холодную, безвольную руку брата. Воздух над землей вздрогнул и закипел незримыми волнами. Они густели, сплетаясь в зыбкий, перекошенный прямоугольник — пародию на те совершенные врата, что он открывал когда-то.

– Как ты… Нет! Стой! Ты рассеешь свою душу! – отчаянно завопил черноволосый мужчина.

Если бы его природа хоть на миг позволила перечить изначальным законам, он бы разорвал этот ритуал голыми руками. Но демоническая сущность намертво сковала его — он был лишь зрителем в собственном кошмаре. Влажный блеск в его глазах был не слезой, а немой яростью против устройства мироздания, обрекшего его на беспомощность. И сквозь эту ярость проступало холодное понимание: Деян открывает врата между мирами в последний раз.

– Так я хоть его спасу… Иначе Восх сотрёт нас обоих. Обещай… позаботься о нём, — голос Деяна был уже не шепотом, а выдохом, последним движением губ, за которым — только пустота.

Демон рухнул на колени. Не от боли — от краха всего. Ему оставалось лишь смотреть, как единственный, кто за столетия отверженного существования назвал его другом, приносит себя в жертву. Тысячелетняя жизнь, полная тьмы, в которой лишь этот бог был светом, обращалась в пепел ради одной-единственной души. Прозрачные волны сомкнулись, отливаясь в четкую, безжалостную форму врат. И мир за ними — тот самый подлесок у реки — поплыл, исказился, словно отражение в разбитом зеркале.

– Печать трех тысяч лет… – последнее, что прохрипел Деян, прежде чем их с братом тела, распались на мириады частиц, что унес легкий порыв ветра, разнося их над устьем реки в Долине Грез.

Воздух, влажный и равнодушный, коснулся единственной мокрой дорожки на его лице, подчеркнув резкую линию скулы. Всё, что осталось, — это сгусток. Тёплый, пульсирующий комок света, вырвавшийся в последний миг из груди Сеуса. Он висел в воздухе над кровавой травой — хрупкая, украденная у небытия душа.