Сказание о потерянных осколках

Глава третья. О Крепком Кулаке, недюжинной силы богатырке

Пролетело мимо чье-то радостное рыльцо. Полилась рекой сурица, плещась меж ходящими ходуном столами. Завязалась драка.

Словно таран, кто-то лихо и с задором раскидывал врагов, врываясь в толпу и спиной поднимая волны телес. Дорожная «наливайка» стала походить больше на бочку, в которой бултыхалась рыба, очутившаяся на суше. И виной тому — та, чье имя разносится эхом с полов до сводов крыши:

— Бажена Крепкий Кулак! Ба-же-на! Ба-же-на!

Кровь вскипала, когда она слышала это имя. Давно, давно она не врывалась в битву с боевым кличем! Давно не выпускала на волю зверя кровожадного! Но непростого, умного, способного учуять малейшее движение врага. Заостренное ухо с надкусанным куском встало, когда хозяйка услышала прерывистое дыхание со стороны. Хвост выгнулся и радостно завертелся: для хозяйки-то драка — всего лишь игра!

Собака, облизнув белоснежные клыки, лихо подхватила обидчика за шкирку и бросила его на прилавок. Зверолюди рассыпались, точно кружки с сурицей за их спинами.

Вышла Бажена вперед, на всеобщее обозрение. Вот она, та, что прозвана Крепким Кулаком! И не зазря: руки-то у нее и впрямь крупные, жилистые, изрубленные шрамами. Тулово широкое, плечи — возвышались, стесняя смотрящего на них. На Бажену невозможно было глядеть сверху вниз: мало того, что она была выше всех присутствующих, так взор ее застеленных алой пеленой серых глаз, еле выглядывающих из-под косматой грязно-коричневой шевелюры, не давал сердцу успокоиться, не отбивать резвую песню страха.

На миг воцарилось молчание, лишь длинная шерсть с Бажениного хвоста шуршала об ноги.

— Бажена! — послышалось вдруг со входа. — А ну, бегом сюда!

Властное рявканье заставило Бажену поджать уши и хвост, последовав за окликом. Казалось, она растеряла показную гордыню, да не совсем: глаза-то, по-прежнему горящие, выдавали ее с головой.

— Бажена, по стойке!

Собака напряглась и выпрямилась, едва не задев головой светильник. Благочестивые посетители «наливайки» вытаращились на победительницу их извечного соревнования с недоумением.

А тем временем Волк-звер ледяным, таким привычным для смиренного Волчьего народа взором оглядел сжавшиеся телеса подчиненной. Измазана в меду, с окровавленным ухом, глаз дергается.

— Как всегда… Я смотрю, бедокур-р-ришь, отр-р-рок? — порыкивая, сделал вывод Волк, вскидывая бровь.

— Д-да только чутка, гридь!.. — неловко улыбнулась Бажена и тут же получила по ушам, несмотря на высокий рост.

— Пошла вон!

В прошлый раз Волк говорил что-то про исключение из училища. Да Матушка упаси! Разве нельзя сделать одолжение Бажене? Она же себя удержать не может! С пеленок махала кулаками направо и налево, с братьями на бой выходила, стоило на ноги встать. В детстве уделывала бравых дружинников — не вояк, но охранявших деревенские улочки кметей[1] — мало не покажется! Да и потом, когда она попала в большой мир…

Нет, не надо вспоминать. Осколок с того раза остался, но не вынимается, вечная заноза.

Дверь за спиной с грохотом закрылась, а Волк выскочил наружу, как всегда, гордый, точно нахохлившийся голубь.

— В училище! Ша-а-агом!

Без всяких возражений она гулким широким шагом направилась в сторону дома. Ну, или места, которое она так называла.

— Бажена… — протянул звер. Раздумав, Волк продолжил: — Бажена, ты же прекрасно помнишь, о чем я тебя в последний раз предупреждал, так?

— Так, гридь Тихобор.

— У нас за такое вышвыривают на улицу. Помнишь?

— Помню. Но…

— Никаких «но»! Дам слово — будешь языком молоть. Понятно, нет?

Бажена глубоко вдохнула, но ничего не сказала, лишь кивнула. Тихобор замедлил шаг, выразительно на нее взглянув. Та походки не сменила, но поумерила пыл.

— Твое поведение возмутительно, Бажена! Зверица в Княжеском Военном училище, а ведет себя похуже сопливых малолеток! Я-то думал, у звериц мудрости побольше, чем у зверцов, — строгим, четким говором ответил Волк. Что-что, а говорить ясно и громогласно он умел, как никто другой. — Не забывай о проявленном к тебе великодушии, Бажена. Я за тебя головой поручился перед самим воеводой! Поверь, ему дело до каких-то звериц нет…

Зверица, зверица… Бажена кипела, аж хвост дыбом встал. Любил же Тихобор ее этим понукать! Как будто она виновата, что такой уродилась?

Но он прав. Без него не зачислили бы ее в училище. Без его доброты не было бы здесь Бажены, так и померла бы она на улицах, либо заделалась в головорезы.

— Слушаешь, Бажена?!

Она встрепенулась и закивала. Капли с уха захлестали во все стороны. Волк, казалось, не обратил на это никакого внимания, только сморгнул от неожиданности.

— Слушай-слушай. Но я буду к тебе добр! В последний раз, Бажена, поняла?

Солнышко заискрилось в сердечке Бажены. Клыки сверкнули в радостной улыбке.

— Да-да, гридь Тихобор! Больше не буду по наливайкам ходить, обещаю! — завиляла хвостиком она, но тот ее перебил:

— Не нужно мне твое обещание, Бажена. Дела твои нужны.