Сказание о потерянных осколках

Глава шестая. О Звездном Граде, поистине самих небесах на земле

«И да раскинутся пред тобой небеса на земле, добрый молодец!» — так гласила знаменитая присказка тех, чей путь пролегал сквозь Великое княжество. Когда в самом сердце Единого Берского Царства предстояло путнику побывать, хлеб-соль потчевать там, где каждый день ступает государева нога.

Хотелось бы Осоке Болотной Ведьме на мгновенье стать птицей, летать высоко-высоко, чтобы хоть одним глазком узреть всю красоту Звездного Града. Уже с холма она видела причудливо пересекающиеся прямые улочки, ровные бревенчатые крыши, высокую белокаменную стену кремля с алыми «ласточкиными хвостами» и, конечно же, сам сказочный дворец Великого князя. Всем дворцам образец: на стенах снежных восседают угловатые восьмискатные крыши, широкие палицы, шапочки-колпаки и пухлые бочки — расписные, в цветастых треугольниках да злате несметном. А на острых верхушках шатров — звезды, точно настоящие, в солнечном свете искрятся. Наверное, Осока таким себе и представляла Звездный Град.

Бывала по молодости бабушка в Звездном Граде — или Звездном Городе, или Звездграде, или Звездограде, немало у сего места названий — да многое о нем рассказывала. Осока почти наизусть знала названия и строения улочек, ведь не именовались они улочками — а созвездиями, ведь город был построен точно так, как предки на полотне небесном выстроились[1]. Дворец княжеский, названный Неизменным, расположился точно как подарившая ему имя Неизменная звезда — неподвижная красавица южного полушария, вокруг которой крутятся ее яркие сестры и братья. Говорила бабушка: дворец, он особенный, он внутри такой же сказочный, как снаружи. И Осоке предстояло это проверить.

Прихватив покрепче лямки походной сумки, Осока поторопилась с холма вниз, на дорогу. Там — в пыли и духоте — трудились огромные тяжеловозы с набитыми всякой всячиной повозками. В жизни столько всякой всячины не видела Осока! Здесь и меха пышные, и булочки пухлые, и сундуки, звенящие — наверняка! — золотом. Мало Осока понимала во всех этих царских-барских штучках, поэтому поторопилась скрыться от подозрительных взглядов торговцев, видно, за попрошайку или — того хуже — воровку ее посчитавших.

Обогнав купеческие цепочки, вырвалась Осока вперед, где под самым заборолом продавцы-путники разбивали цветастые бархатные шатры и зазывали захожих. Корила себя Осока за любопытство, да все равно подкралась к одной из лавок с румяными яблочками в сахаре. Не успел хвостик завилять от сладостного запаха, как пришлось отступить: торговец было собрался зазвать скромную ведьму к себе, но та, помотав головой, поспешила дальше, пока в ней не узнали последовательницу своего тяжелого и нужного, но гонимого народом ремесла.

Пройдя надо рвом — с его свирепыми зубами-честиками — и у ворот оказавшись, невольно вспомнила Осока деревья, окружавшие ее с бабулей родную хижину. Стена эта и в подметки не годилась их старым добрым осинушкам!.. Или все же была выше, а Осоке не хотелось это признавать?

Засмотревшись, Осока чуть не упала, утягиваемая кметем за руку. Склянки, прицепленные к поясу, раззвенелись, а навьюченная сумка едва не оказалась на земле. Уши разгневанной Медведицы встали торчком, пока глаза не увидели крупного собрата по племени, но не по духу.

— Куда торопишься, ведьма? Уверена, что в княжеском городе тебе место, а не в чаще лесной? — то ли и впрямь сердито, то ли злобно пошучивая, спросил громадный Медведь в звенящей кольчуге со знаком солнца в звездах на грудных пластинах.

— А что, выйти нельзя? — с вызовом ответила Осока, но тут же была прищучена:

— Ты как с представителем власти разговариваешь, обор-р-рванка несчастная?! — в голосе его послышалось глухое звериное рычание. — Не знаешь, как тут водится?

— Можно было предположить, — пробурчала она, боясь, будто ее услышат, но так желавшая сейчас опалить это мерзкое рыло взрывотваром[2].

— В Звездном Граде ведьм не жалуют, поэтому вон отсюда! — пригрозил звер, но все-таки добавил, внезапно смягчившись: — Закон есть закон, так что…

— Предъяви соответствующую грамоту, — послышался голос за спиной.

Обернувшись, Осока удивленно уставилась на… на чью-то широкую грудь в расшитом золотом кафтане. Подняв голову, Осока столкнулась с гладко выбритым подбородком, затем — с тонкими, сжатыми губами, потом — с прямым гордым носом и, наконец, с приопущенными веками, из-за которых выглянули зелено-голубые глаза, точно болотце, переходящее в озерцо.

— Чего-чего? — возмутился Медведь, но незнакомый зверец перед ним не струсил и выступил навстречу, едва коснувшись плечом Осоки:

— Ох, кого только не берут теперь в дружинники!.. — Сердце пропустило удар: этот дурень что, совсем страх потерял?! — Говорю, грамоту соответствующую покажи.

Когда зверец достиг уровня Осоки, та заметила у него беспокойно ерзающий мохнатый хвост. Росомаха?

— А… А какое у тебя право дружинника допрашивать?! — замешался сперва кметь, но, впрочем, нашелся с ответом.

— Разве не царево ли указание звучало: «Всякий, кто в добропорядочности князева слуги усомнится, тот может у него попросить удостоверения, Великим князем одобренного»?

Медведь перевел дух. Подумал. Почесал голову. Осока испуганно металась взорами между зверцом и звером. Неужели Росомаха не врет? От его слов зависит, пустят ли ее вообще в Звездный Град! Не пустят — пиши пропало, ведь все Осока бросила, и ради чего?

А зверец тем временем поджимал крупные кулаки и подметал длинным хвостом грязь с дороги. Осока дивилась: какой же он непомерно высокий! Кажется таким неприступным, а внутри — точно так же боится, как и она, иначе бы не дергался с очередного движения Медведя. И если Медведь был для Осоки вполне понятным зверолюдом, то Росомахи для нее — самый загадочный народ Берского Царства. Она разве что слышала об их кровожадности и полнейшем безумии, но этот зверец опровергал все страшные слухи.