Сказание о потерянных осколках

Глава четырнадцатая. О зверчике, что в рубашке родился

Худо-бедно заночевав в наливайке на окраине города, Осока первым делом проверила, на месте ли ее вещи, и с облегчением обнаружила, что ведьмовские принадлежности никому из неблагочестивых посетителей не пригодились. А деньги? Денег у нее все равно — кот наплакал, навряд ли несколько медяков кому пригодится.

И с вполне боевой решимостью поторопилась Осока ко дворцу Неизменному, чьи стены разноцветные выступали над не менее цветастым Градом Звездным. Как и говорила бабуля, дворец красоты невероятной, не меняющейся, как удачно отразилось в его названии. Но вот напуганное девичье сердечко не позволило вдоволь насладиться, вновь толпы зверолюдей окружили ее со всех сторон. Тосковала-горевала Осока по родным топям, где царили тишь да гладь.

Однако, сколько ни задумывалась, не могла себе объяснить Осока, чего боялась, чего душенька сжималась перед зверолюдским ликом незнакомым. А необъяснимое-то и пугало больше всего.

Звеня склянками да растеньицами шурша, Осока добралась до стен белокаменных — выше прежних, деревянных, что окружали город. За ними раскинулись необъятные пространства, и Осока бы тут же смутилась да заблудилась, если бы не знак, гласящий, что чудесникам путь надо держать на Верховный двор. Так она и сделала, потопала, головы не поднимая — почему-то ей казалось, что на нее все смотрят. И немудрено, ведь вид у нее — ведьмовской, от пят до затылка: потрепанное блеклое платье, точно из тряпок шитое, плотный, затягивающий бедра пояс, увешанный всякой, на первый взгляд, бесполезной ерундой, подстриженные (что для обычной зверицы под запретом) волосы — все выделяло Осоку. Она не была против отличаться — как-никак, такова ее работа — однако не могла она выносить стольких назойливых взглядов.

С горем пополам Осока все же добралась до нужного двора, миновав Луговой, где уже вовсю разгоралось соревнование торговцев. Рынок рвался на части от нахлынувшего народа, доносившиеся оттуда крики наводили страху. Благо, Осоке удалось толпу грамотно обойти, чтобы не быть утянутой в самые дебри.

Преодолев стену, Осока подобралась ко Верховному двору. Что ж, первая ступень пройдена — расценила она. Да вот что дальше делать? Осока понятия не имела, как проходят подобные собрания.

Проследовав чуть дальше, столкнулась Осока со знакомыми лицами. Да это же ученики Высшей Школы Чудесных Наук! Все же другой такой в Царстве нет, так или иначе, пришлось бы соревноваться именно с ними. Осока мало понимала, что она может противопоставить тем же заклинателям и волшебникам, однако рассчитывала, что придумает что-нибудь на ходу.

Решив малость прогуляться по двору, изучить, что тут да как, Осока побрела в сторону единственного возвышавшегося здесь здания — какого-то неизвестного храма. Его купала напоминали разноцветные ленты, переплетенные в узкую луковицу — точь-в-точь пухлые леденцы — только величественнее. В последнем Осока тоже понимала немного: в жизни видела всего один собор, не говоря уже о храмах. Может, сама Матушка-Природа манила к себе через эти цветастые завитушки? Или здание просто казалось очень большим, вот и создавалась мнимая загадка?

Осоке то было неведомо — осознавая это, поразилась она своей дикости. Осоке казалось, будто здесь она наиболее, как это говорят незнакомые с чудесами зверолюди, «не от мира сего». Она совсем терялась, но не могла определиться, испытывает она от этого радость иль грусть-тоску: то ли ново и любопытно все вокруг, то ли страшно и незнакомо. Потому-то Осока и ходила с опущенными плечами, отпрыгивая от звука лишнего, не ведая, что в звуках этих нет ничего плохого.

Вот и оказалась Осока подле храма, в гуще других чудотворцев. Те же оглядывали ее с подозрением: похоже, она единственная ведьма, что осмелилась с ними состязаться. Осока безо всякого труда узнавала в них учеников с Вилийского отделения, то есть тех самых заклинателей и волшебников[1]. Осока в их присутствии ощущала, точно ее давят большие, широкие ладони, прижимая к земле: все-таки ребятам этим ведомо побольше нее. Как-никак, ведьмовская магия — ничто по сравнению с заклинаниями и волшебством, ведь заклинания способны подчинять стихию, а волшебство — создавать ее из ничего. Благодаря бабуле, Осока познакомилась с заклинаниями, хоть и совсем поверхностно, даже Избор не проведя должным образом. Издревле заведено, что только волхвы в Белокаменной Твердыне[2] могут определить и усмирить стихию внутри зверолюда, проводить Избор так, как они тогда с бабулей его провели, считалось слишком опасным, потому и запретным. Бабуля любила играть с огнем, только вот огонь этот никогда из ее рук не вырывался.

Вдруг, прерывая мысли, из ворот храма вышли несколько Медведей в белоснежных одеяниях. Сразу узнала их Осока: так могли одеваться только волхвы. Странность этих зверов поражала: они ведь все белые, даже уши и хвосты. Белые Медведи? Из того самого племени, решившего всего себя отдать служению Матушке-Природе в Белокаменной Твердыне?

Но не успела Осока это осмыслить, как нахальный толчок прервал ее раздумья. Под боком проскользнул зверчик, тоже Медведь, в красочном и чистом кафтане. Осока остановила его за шкирку и одернула, тот даже не воспротивился.

Молча, стараясь не привлекать внимания, Осока цокнула в сторону зверчика и взглянула ему в лицо. Невольно Осока сузила глаза: странное, неведомое ощущение охватило ее, когда она рассмотрела маленького наглеца поближе. Черты Медвежонка оказались резкими, но при этом по-наивному милыми, из-за чего от него нельзя было оторвать глаз. Каштановые волосы у него растрепались, видно, давно причесался — и сразу растряс голову. А глаза, узкие, но проникновенные, с не меньшим удивлением уставились на Осоку.