Сказание о потерянных осколках

Глава двадцать первая. О легкомыслии, для мысли вредном яде

Перевалило за полночь. Тихомиров Обет окунулся в россыпь звезд, даже море, мрачное да шуршащее едва слышно, превратилось оно в продолжение небес.

Глядя на красоту вокруг себя, Осока задумывалась: а ведь Матушка-Природа одарила свой мир особыми чудесами. Не способен эти чудеса повторить ни один из слуг Ее смертных… Но есть у смертных хотя бы частичка этой силы. Осоке оставалось только догадываться, насколько малая. Однако любопытно было о том думать, предположения строить, видеть Матушкины законы, и где эти законы рушились, подобно восходящим водопадам у Сияющих Вершин, что текут, говорят, вверх, к звездам. Благодаря бабуле, Осока знала эти законы и не смела нарушать.

Многое знала Осока, бесспорно, многое… Только не где сейчас пропадает Златоуст.

Отчего-то казалось ей, что он обещал к ней зайти вечером, да вот нет его и все. Осока, конечно, и сама пару раз покидала комнату, не сидеть же ей взаперти? Но отлучалась она ненадолго, мог бы и подождать!

Хотя к чему она придиралась? Он-то наверняка и не заходил, загонялся. Сам сказал: без него остальные их спутники — никуда. Да и с чего бы так много думать о нем?

Наверное, потому что редко Осоке выпадала возможность кому-то помочь. Дурная слава отворачивала от Болотных Ведьм зверолюдей, приводя только тех, кого настоящая было настигла. И впрямь, к бабуле никогда не являлись за чем-то, что не было — как там простой зверолюд выражается? — делом на грани жизни и смерти. А тех, кому срочно надо не было, бабушка прогоняла метлой. Осоке всегда было невдомек: как это бабуля определяет, кому нужна сильно помощь, а кому — нет? Та говорила: сердцем почуешь.

Юная Болотная Ведьма взглянула в зеркальце и томно вздохнула. Было бы у нее бабушкино сердце, поняла бы…

Не успев погрузиться в привычную тоску, Осока подскочила на месте от внезапных криков. Что там приключилось внизу? Долг Болотной Ведьмы говорил взглянуть. Может, это и есть зов сердца, о котором говорила бабуля? Сгребая со стола пояс, утварью ведьмовской утыканный, Осока поспешила к лестнице, по пути крепя бляшку.

Перелетая ступеньки, Осока остановилась внизу. Ничего необычного. Как она и думала. Дурацкое ведьмовское сердце…

Всего лишь пирующие зверолюди. Оглушающий звон кружек и плеск сурицы заставлял чувствительные Медвежьи ушки содрогаться. Смех, крики, гомон — ничего необычного. Просто разгульный выходной.

И все же не зря сюда Осока спустилась. Хоть одной загадке она ответ нашла. Златоуст-то выпивает за столиком у стенки, как ни в чем не бывало! Под боком у него расположился Лун, явно попавший сюда совершенно случайно, иначе бы его белесые глаза так не бегали. Бажена стояла рядом, пихаясь плечами с каким-то громилой-Бобром. Солнцеслава же голосила над столиком, что-то там об очередной великой битве, Осока в истории не смыслила. Сам же Златоуст, собрав вокруг себя половину заведения, похоже, играл в кости.

Однако, завидев Осоку, он изобразил такую хмельную ухмылку, что Осока невольно пожалела о своем благородном порыве спуститься. Прервав сладостное пение Солнцеславы, Златоуст невнятными возгласами разогнал собравшихся, за которыми увильнула и Бажена. И если в глазах Златоуста просматривалась хотя бы малая толика разума, то Бажена ушла в забвение.

— Присядь, Осока, присядь, как раз тебя и ждали… У Солнцеславы тут день рождения, и мы решили это отпраздновать! — протянул он приглашая Осоку усесться напротив.

— Да я не… — не успела отговориться она, как ее уже потянули за пояс.

Понимая, что толпа позади замкнулась, а хватка у Златоуста по-зверски крепкая, Осока решила поддаться воле Матушки-Природы и ждать, пока выдастся возможность незаметно улизнуть. В крайнем случае, разговаривать же совсем не обязательно, да?..

— Ты прости, что я не зашел, меня просто Лун попросил с ним посидеть! — проглатывая буквы, пробормотал Златоуст, обернувшись к Луну. Тот кивнул, вскинув белоснежные брови. Похоже, и впрямь помощь ему понадобилась.

Только в этот миг Осока про себя подметила, что у Златоуста, как ни странно, довольно звонкий голос и немного шепелявая речь. Совсем чутка, только если прислушаться.

— Не прикрывайся бедным Луном! Забыл, балда, сам свои грешки и расхлебывай! — неожиданно грубо отозвалась Солнцеслава с по-Кошачьи ехидной усмешкой.

— А т-ты точно не пила? Т-ты же только… — пискнул испуганный такими речами Лун.

— Не-е-ет! — лучезарно улыбнулась ему та, уж больно размашисто помотав головой. — Неужели ты такого плохого мнения обо мне, Лун?

Губки ее так умилительно сложились, что и Осока бы ей все, что угодно, простила. С другой стороны, ей и прощать ей было нечего.

А вот со Златоустом иной разговор…

— В следующий раз, когда задумаешь дела более увлекательные, снизойди до того, чтобы предупредить меня, пожалуйста, — сдержанно ответила Осока, впрочем, понимая, как заметно в ее голосе сквозит обида.

— Ну-у-у… Мне же и вправду стыдно, — понурил голову Златоуст, укладываясь на крупную руку и проникновенно глядя на нее. — Неужели этого наказания не достаточно?

— Мне-то откуда знать? — вскинула бровь Осока, не зная, от чего недоумевала больше: от такой нелепой попытки оправдаться или от этого жалостливого взгляда. — Ладно, предположим, что достаточно. Теперь я могу идти?