Сказание о потерянных осколках

Глава пятая. О боевом наигрыше, песне крови

Не верила Солнцеслава. Не верила этой гнусной лжи! Оклеветали Великого князя! Быть не может, что их дорогой князь — вор!

Дума тяжкая головушку сковала. Неужели эллиадцы так легко поверили этой чуши несусветной? Что их Великий князь заслал своих соглядатаев, чтобы — вот умора! — выведать у их ученых знания про какие-то там осколки. Как будто в Берском Царстве мало великих умов, которые с легкостью разгадали бы эту загадку сами! Или эти эллиадцы такие же себялюбивые, как их королева, к истине безразличные? Лишь бы все им выгоду сулило, им одним!

То проносилось в мыслях, а умом задним Солнцеслава догадывалась: ведь и впрямь, те видения, о которых им говорил Великий князь, звучали больно точно, больно искусственно. Не задумывалась Солнцеслава, а знала: дивы — существа своенравные, предсказания их — каждому известно — размыты и неясны, да приносят лишь лиху беду. Даже навеянные образы славы сулили, что множество лишений лежит на пути того, к кому див снизошел.

Неужели Великий князь этого не знал? Отправил их на верную погибель? Но ведь это бессмысленно! Див шлет видения лишь тем, кто должен эти видения исполнить, другим не удастся задуманное осуществить, как бы они ни старались, как бы ни мучились. Значит, князь либо должен был сам в путь отправиться, но отправил их умирать, либо вовсе не див ему знание ниспослал…

А царские разведчики во дворе королевском. Как и говорят эти низкорослики. Гномы, верно? Прямо как Златоуст и перевел: «Разведчики Царя скоро будут здесь. Выловить и допросить!»

Могло ли быть так, что князь воспользовался чужим знанием и решил тайно ухватить чужую награду? Ведь это Великий князь… Матушкой назначенный судьбы их вершить…

Бах! Солнцеслава вынырнула из сна и прикрылась руками, защищаясь от обломков пещеры. Благо, на нее ничего не упало. И на сидящую рядом Осоку, и на спящего Златоуста тоже. И что же, Матушка-Природа подскажи, с ними поделать?! Златоуст ведь горит! С головы до ног, горит искрами, кожа крохотными костерками покрывается, рассыпается, взмывает и растворяется в воздухе. Неужели и впрямь этот самый Избор? Не погибает ли Златоуст?

Но Осока знает, что делает! Говорила, мол, чудеса творить умеет — вот ей и возможность способности-то свои во всей красе показать. А Солнцеславе бы их защитить, если бы у нее было чем.

Выглянув из-за камня, увидела Солнцеслава, как бушует чудовище заморское. Дракон топчется лапищами, хвостом длинным крутит, головой крупной вертит. Осыпаются своды, но дракон стоит на месте. Места не хватает развернуться, но и с этим он горазд погромы устраивать.

А Бажена масла в огонь подливает: оседлала голову и, остервенев, наносит удары топора промеж больших голубых глаз. И кричит, дико, будто животное лесное, чудовище из темной чащи. Будто бешеный зверь! Лун, бегавший под ногами дракона, пытался до Бажены достучаться, но бесполезно: она не слушала и даже не откликалась. Хохотала, ревела, но даже уха не повернула в сторону Луна.

Уставший, Лун появился вдруг рядом с Солнцеславой и опустился на колени, тяжело-натужно дыша. Подхватила его Солнцеслава и дала на себя опереться.

— Что же, Лун, совсем ничего нельзя сделать с этим змием? Так и будет он бушевать, пока нас не убьет? — перепугано спросила она, укрывая Луна от камней.

— Если бы у меня и была мысль, как его остановить, Бажена не даст ее исполнить. Она будто чем-то одурманена, в глазах свет красный, я едва разглядел. Она такая же на соревнованиях была, как только пришла, но потом это вроде прошло, а сейчас…

— А что за мысль? Может, я сумею тебе подсобить… — отпустив Луна от себя, но схватив его за руку, пролепетала Солнцеслава.

— Ох, Солнцеслава, не стоит тебе в самом пекле свои нежные руки марать! — обеспокоенно воскликнул тот. — Я сам все сделаю, дай только соображу.

— Безусловно, приятно, что ты считаешь меня нежной, но я не хочу отсиживаться, пока нас по очереди губит это уродище! — приложила свободную руку к сердцу Солнцеслава.

— Нет-нет, я не могу тебе позволить… — замотал головой Лун. — Тебя ведь здесь быть не должно! Ты такая хрупкая, князь должен был послать кого-то сильнее, а не губить тебя…

— О, это я-то хрупкая?! — возмутилась она, привставая на колени, но тут же садясь обратно, когда над ней пролетела лапища. — Нет, может, маленькая. Но не бесполезная и не беззащитная!

— Я вовсе не хотел тебя оскорбить, Солнцеслава, но, прошу, останься в безопасности! Я преступник, отброс, мою жизнь не жалко, а вот твою…

Едва заслышав, как Лун себя оскорбляет, кинулась к нему в объятия Солнцеслава и, потершись щекой о его колючие чешуйки, отстранилась, чтобы в глаза его белесые сказать ему:

— Не говори так, ведь это ложь, Лун. У тебя чистое, светлое сердце! Вот его погубить никак нельзя.

И встала Солнцеслава. Посмотрела в глаза дракону-чудищу, дрогнули коленки, но не смелый певичий дух.

— Выскочишь, как поймешь, что можно. А я пойду Бажене разум возвращать.

И сорвалась с места Солнцеслава, да так, что ловкий Лун не успел ее схватить. Отбросив в сторону сумку, достала оттуда Солнцеслава орудие свое певичье — разукрашенный красными жар-птичками барабан, без которого ни одно войско сражаться не идет.

Знала Солнцеслава из сотен тысяч историй, что ничто так дух боевой не разогревает, как ровный наигрыш, разносящийся по полю брани. Знамя и барабаны — вот, что гонит вперед. Надеялась она, что и яростное сердце Бажены откликнется на зов.