Сказание о потерянных осколках

Глава шестая. О неизвестной болезни каменного сердца

Еле-еле сбежали они за границы владений гномов. Однако то было лишь начало: теперь их преследовала вся Эллиадия, в каждом уголке государства рыскала, как собака-ищейка на привязи у дружинника, пришедшего по твою голову.

И не мудрено: как Осока и думала, Великий князь Драгомир крупно насолил неприятелю заморскому, выведав их страшную тайну — местонахождение всех осколков зеркала благословения. Не знала Осока, было ли то правдой али ложью, да есть ли разница? Все равно им добывать эти осколки предстояло. Так или иначе. Пользуясь лживо добытыми знаниями Царя или нет.

Но другое Осоку мучило. Беспокоилась она за спутников, которым от глупых Царевых разумений приходилось мучиться-страдать, не спать ночами, не останавливаться нигде надолго. И не только долгая ходьба их изнурила, но и мысли тяжелые. Что делать с Царевой ложью? Как быть, что делать, нужно ли что-то делать? Каждый по-своему решал: Златоуст бранил Царя, на чем свет стоит, Бажена грозилась задать множество вопросов по приезде, Солнцеслава в недоумении разводила руками, а Лун и вовсе защищал Царя, мол, не знали они, правда ли слова эллиадцев вообще.

Осоке же дела не было до Царя, уж точно не сейчас. Нужно спутникам помогать, на ноги их поднимать. А ведь ей даже не хватало времени, чтобы зельями помочь, а ничего другого она предложить и не могла.

Солнцеславе тяжелее всех пришлось: на второй день пути она только очнулась от удара в пещере и теперь шла, качаясь. Лун с Баженой поддерживали ее, но так не могло продолжаться вечно. Осока, совершив маленькую вылазку в одну из бессонных ночей, предложила отпоить Солнцеславу отварами, но та противилась и отказывалась, пока Лун не похлопотал и не придумал хитрость. Он сам пробовал отвар перед тем, как давать его Солнцеславе. Так ей было спокойнее, и то хорошо, спорить с ней — лишь потеря драгоценного времени.

Но Осока все же позволила себе оговориться: на ногах Солнцеславу эти отвары удержат, но вылечат ее лишь долгий отдых и здоровый сон. Хоть этого князевы избранники и не могли себе позволить, Осока настаивала, чтобы Солнцеслава себя лишний раз не мучила. Та смотрела исподлобья, настороженно, но советам внемлила.

Как Осока и думала, бабулины записи вновь пригодились. Да вот что теперь делать, когда на хвостах сидит вся Эллиадия, бабуля толком и не описала.

Но проложила нехоженые дорожки, невиданные глазу простому. Златоуст, в эллиадских землях разумевший, эти дорожки без труда отыскал, стоило только немного подтолкнуть, намекнуть. Как он понял и потом объяснил, бабуля предлагала идти по известным запасным путям берских торговцев, что избегали людные деревенские дороги, где их могли поджидать разбойники. Ими зверолюд мог попасть в любой приморский город и сбежать домой, или куда его душа пожелает.

Порой становилось стыдно Осоке, что она не могла с этим справиться. Болотная Ведьма же… Должна бы знать! Бабуля ведь писала, старалась, научала…

Однако Златоуст ни разу не пожаловался. Наоборот — только и радовался, что на его долю выпала такая тяжелая ноша, что он мог чем-то помочь, чем-то долю Осоки облегчить. И улыбался ей так, что у Осоки сердце подскакивало незнамо почему. Она обижалась, даже не на Златоуста — на себя: с чего бы это ее жаром обдает? Заболела она, или что? Ну как это тогда с улыбкой связано? Она не припомнила ни одной болезни, что улыбками бы передавалась. Только слюнями… Не хотела Осока об этом задумываться. Как срамно! Еще бы, целоваться, от поцелуев до… всяких… всяких вещей — один шаг.

Отвлекаясь от глупостей! Шли они долго, устали неимоверно.

В прохладной ночи шумел теплый ветер. Видно, становье их оказалось совсем недалеко от морского берега. Однако сил им не хватило, чтобы добраться: Солнцеслава почти на ходу уснула, пристроившись на спине Луна. Так и было решено развести костер. Тем более, Златоуст счел местечко удобным и незаметным: рядом с шумящей рекой, под холмиком, даже света от костра видно не было, если смотреть со стороны дороги. Да и попить всем давно хотелось, а Осоке — наполнить склянки.

— Спит Солнцеслава, как младенец, — усмехнулась Бажена, пока Осока отходила к реке. — Матушка, как всегда, хорошо пошутила! Сначала одну спящую красавицу таскали, потом другую.

— И мне стыдно, если хочешь знать, — недовольно обернулась к ней Осока, крепя снятую поклажу на пояс.

— Ха! А все вы, ведьмы, такие ужа-а-асно серьезные? — пожурила ее та, поведя в ее сторону ухом.

— Просто отвечаю на твой очевидный намек, — не теряла гордости Осока и, подойдя ближе, принялась складывать вещи уже под холм, где они разбросали — иного и не скажешь по этой куче — свои лежанки.

— Но ведь это просто шутка…

— И все равно не стоит выставлять меня слабой перед всеми! — зарделась Осока, сжимаясь в тени холма. — Я сюда не шутки шутить приехала…

— Потише, прошу! Солнцеслава же спит, — вполголоса воскликнул Лун, закрывая торчащее Солнцеславино ухо. Та, пристроившись у него на коленках, уснула на бочку.

Они замолчали. Обернувшись, Осока взметнула взор на Бажену. Та отчего-то чесала голову. Не знала, какую еще глупую шутку придумать?

— Наверное, вы просто устали, — тихо предположил Лун, снова разрывая неловкое молчание. — Нам всем нужно поспать, не так ли?

— Истину говоришь, как всегда! — улыбнулась Бажена, на миг приобнимая его за плечи. — С вашего позволения, могу я стать еще одной спящей красавицей?