Сказание о потерянных осколках

Глава пятая. О чудищах, что только загадками говорят

Наконец покинули они пределы злосчастного заморского города. Сердце у Осоки замирало от вида этих треугольных изваяний, подобных горам, только выложенных из безликого камня. Солнцеслава сказала, что в них хоронят царей здешних — фараонов. Только не понимала Осока: на что они эти гробницы ставят посреди города? Спросить она не решалась: не давало рта раскрыть чувство гнетущее, рвущее на куски.

Все — от безжизненных домов до вымученных криков рабов — все здесь так и пылало зноем. Не могла снять поневы Осока, не позволяло ей берское глупое упорство, а хотелось освежиться, высвободиться из душащих оков жары. Благо, гордость все же дозволила ей надеть головной убор, что защищал от палящих лучей. Убор напоминал больше простецкую повязку, расшитую черным и синим бисером. Ощущения от нее были до того неприятные, что Осока время от времени сбрасывала убор на руки и шла без него, но после пары долей вспоминала, что голова-то кружится от жара, и возвращала убор обратно на голову.

Не прошло и полдня, как собрались воины Союза Богини-Кошки и Вондерландии в дорогу. Путь их лежал на юг, где и расположились эти загадочные Изгнанники. Ну и броское же имечко они себе выбрали, эти враги-злодеи! Мало верила Осока в то, что этот народ, что держит в страхе весь Та-Ааи, и впрямь так страшен, как его малюют. Не страшнее этого Великого фараона Косея, которого Осока воочию не узрела, но уже наслышалась достаточно, чтобы захотеть сбежать от него куда подальше.

Вот и удалялись они мерно города-огромных-и-жутких-изваяний, и Осоке становилось с каждым шагом все легче и легче. Точно давили эти громадины ей на плечи, точно затмевал глаза свет солнца над пирамидой, точно ноги не шли по гладкому обтесанному камню дворца.

Но теперь-то под ногами родная пыльная дорожка. Даже такому радовалась Осока. Рядом пыхтел и бухтел Златоуст, приговаривая, как ему все это не нравилось. И ей не нравилось! Чувствовала Осока, как с каждым проведенным в этом месте мгновением ее все больше смаривала хворь. Чутье ведьмовское подсказывало, что здесь витают вильи силы, да вот какие — Матушка их знает. Силы небесных вил, которые прислуживают самой Матушке, или злостных мар — тоже незнамо. За исключением Избора, Осока не занималась волховством, чтобы такое знать наверняка.

Лун плелся следом за ними, но вскоре его постигла усталость, ведь он почти не спал. Охранял Солнцеславу и приглядывал за всеми, точно неотступная тень. Осока побаивалась его всевидящего взора, но пока не совершал он ни одного подлого поступка, не воспользовался тем, что его не замечают. И то хорошо.

Бажена и Солнцеслава же не сказать, что нашли общий язык, скорее нашли общее стремление дружно донимать заморского недогосударя. Златоуст предупредил, что кесарь Деменций не вечно готов на их вопросы отвечать, но им хоть бы что: висели на его шее, одна расспрашивала про войну, другая — про здешние порядки. Как быстро же обе отошли от страха! Осока и не думала, что такое возможно. Она-то точно на такое не способна.

— И что же эти Вакимбизи сотворили столь подлого и гнусного, что их изгнали? — спросила Солнцеслава, то забегая вперед будущего кесаря, то наступая тому на пятки.

— О, Вакимбизи не совершили ничего столь… неприятного, — осторожно отвечал тот. — По крайней мере, столь неприятного, чтобы на это обратили внимание все зверолюди Та-Ааи.

— И почему они тогда себя Изгнанниками зовут? — спросила уже Бажена, сдвинув брови.

— Они сами себя изгнали, — самодовольно усмехнулся кесарь.

Знал же ведь, что удивит. Даже Осока подобралась поближе, прислушалась, но сама говорить не решалась.

— Дело в том, что они не могут уживаться среди прочих народов, — пояснил кесарь Деменций. — У них очень большие… Хм… Как же это слово по-берски?

— Какое? — завиляла хвостиком Солнцеслава.

— Ты ж не подскажешь, усатая, — подозрительно сощурилась Бажена.

— Зато знаю того, кто подскажет!

И обернулась на Златоуста. Да о чем она думает?! Если сама в омут с головой лезет и доверяет этому властолюбцу — это не Златоуста дело!

Но тот лишь раздраженно вскинул брови, отвечать не стал. Осока шла между ними и бросала поочередные взоры туда-обратно, пока не поняла, что отвлеклась Солнцеслава. Кесарь Деменций все же перебил их:

— Неважно, так или иначе, желания Мтавала, который стоит во главе Вакимбизи, привели его к войне со всем Та-Ааи. Мтавал поглощен стремлением возвести везде веру в Чантиран, богиню, что заперта в свете Орона — луны, если по-берски — и, когда народ Вакимбизи достигнет величия предков, разорвет Игнис, — солнце, — после чего сойдет на землю.

Дико, ничего не скажешь. Народ, что поклоняется луне… Может, они не могут жить под светом солнца? Что-то до боли знакомое…

— Наши разведчики докладывают, что он совершает постоянные набеги на Миситу-Минене-Мунгано, Союз Густого Леса по-берски, и надвигается на Сай-Смат. Песочный Союз, частично подчинающихся нашему союзу, Мафдт-Смат.

— Тьфу ты, и как ты выговариваешь эти слова, парень?! — помотала головой Бажена.

— Парень?.. — надменно вскинул подбородок кесарь Деменций, более удивленный, нежели оскорбленный.

— Да, парень. Потому что какой-то человеческий парень мне не указ, — презрительно бросила Бажену. — Я служу Великому князю и только ему.