Сказание о потерянных осколках

Глава десятая. О ведьмовской скрытности

На Та-Ааи постепенно наступала ночь, темная-мрачная. Здешние звезды не светили, нет, они сияли, точно резали глаза. Благо Златоуст видел плохо, и вся эта кошмарная картина сливалась для него в кашу, пока он на ней не сосредотачивался. То есть старался не сосредотачиваться, потому что тяжело не обращать внимания на нечто, что занимает добрую половину взора. Либо пески, либо месяц остроконечный.

Когда он был совсем маленьким, а в семье еще царили уют и покой, мама рассказывала, что месяц в пятнах потому, что месяц поспорил с солнцем, кто из них краше, и солнце запустило в месяц грязью. А еще говорила, что месяц — это на самом деле корова, засыпанная снегом.

Никогда Златоуст не думал, что будет так скучать по снегу.

Он все никак не мог привыкнуть, что из его воспоминаний начинает пропадать грусть, взращенная тоскливыми годами. Сердце щемило по-прежнему — ведь не может просто так уйти боль, не распрощавшись, — но не было более слез, наворачивавшихся на глаза при одном воспоминании о светлом и далеком детстве. Неужели он вырос? Он и так всегда был достаточно взрослым, как он считал. Умел принимать решения и удары судьбы с гордо поднятой головой. Но и в его кольчуге может быть брешь, Златоуст наконец-то смог себе это простить.

И благодаря кому? Благодаря этой маленькой, слабенькой, сжавшейся у костра Медведице. Казалось бы, кому, как не ей, быть вечно согретой? Она и впрямь не походила на Медведицу ничем. Ни статного вида в ней нет, ни властного глубокого голоса, ни даже тех простых вещей, что зверолюдей зверьми делают — даров природы, позволяющих им выжить в любую беду, в любые мор и голод.

Зато в ней был ум. И она им очень гордилась. Златоуст не мог противостоять: она и впрямь знавала многое, хоть и не всегда могла вовремя вспомнить или распорядиться тем, что имела. А еще лезла в пекло из-за всякой чепухи.

Наверное, пришло то время, когда можно об этом поговорить.

Златоуст грузно поднялся и потянулся, наклонив шею. Позади послышался смешок.

— Не сломайся, великан, — клыкастый рот Бажены растянулся в улыбке.

— Как бы ты не сломалась. У тебя все тело уже в порезах, — мрачно отозвался Златоуст.

И как она выживала? Уже который день беспробудно лезет с кесарем Деменцием в драку, а он ее снова и снова побеждает. Неужели не понятно, что он умелее, что он всю жизнь учился биться, а ты и училище-то не окончила?

— За меня не переживай. Лучше иди, куда шел, — беззлобно буркнула та и кивнула в сторону Осоки. — Сжалась в три погибели, бедняжка. Обними ее хоть, мо́лодец.

— С каких это пор тебе такое любопытно стало? — хвост растерянного Златоуста уже успел начать подкоп, но хозяин нашелся-таки с ответом: — С младшим кесарем переобщалась и соблазнилась?

— Не понимаю, о чем ты, — уже обиженно ответила Бажена и добавила, поведя бровью: — Если ты хочешь знать, в богатырской жизни всякая там любовь — не главное.

— Когда в очередной раз уставишься в голубые глаза этого сказочного царевича, поговорим, хорошо?

— Не выдумывай, лучше скачи к своей ненаглядной.

— С чего ты вообще решила, что Осока… — начал было Златоуст напряженным шепотом, но Бажена его тем же шепотом перебила:

— Может, я и не зверка в том понимании, как она видится большинству из вас, но зверициным нюхом меня Матушка не обделила!

Ухмылка пройдохи у нее, не иначе. Но Златоусту ли судить?

Бажена привстала с лежанки и, дернув его за хвост, тихо пожелала:

— Удачи, княжич Чудомир, пригрей уж свою Милолику-чудесницу[1]!

Златоуст осунулся, припомнив эту давнюю сказку про княжича-храбреца и его любимую, которую тот спасал из лонгского полона. Златоуст что, так похож на Медведя-княжича?

Так или иначе, надо идти. Да. Надо бы. Златоуст вздохнул. Ну и зачем Бажена ему наговорила глупостей? Теперь у него это весь разговор в голове вертеться будет.

Но раз решил — куда отступать? Возможность упускать — худшее, что он может сейчас сделать. Поэтому Златоуст, отогнав сомнения, почти ринулся вперед, но шаг сгладил, иначе напугает Осоку и на нужный лад точно не настроит. Прошествовав к ней, Златоуст застыл на месте и, только когда столкнулся с недоумевающим взором той, спросил:

— Кхм. Могу присесть?

— Не спрашивай, — вдруг ответила та, и Златоуст остался стоять в недоумении.

— Как хочешь…

— А-а-а… Я не то имела в виду, — засуетилась она. — Садись. Не надо спрашивать.

Так поджав губы, что те стали казаться ниточкой, Осока только ближе подвинула колени и уставилась куда-то в воздух, между коленями и грудью. Златоуст неуверенно опустился рядом, как бы ненароком подглядев, куда это Осока с таким вниманием смотрела.

Книжечка. Та самая, которую она так внимательно читала в Уайтленде. Ну, это единственная книжка, которую он видел в ее руках. Потрепанная, с пожелтевшими от времени страничками, она была, казалось, затерта до дыр.

Но дальше Златоусту увидеть не удалось, потому что книжка захлопнулась прямо под его носом. Осока неодобрительно смотрела на него, сощурившись. С ее глазами-миндалинами это выглядело даже грозно.