Сказание о потерянных осколках

Глава четвертая. Об орле, сове и вороне

Как и все жители Берского Царства, много сказок слыхал Златоуст об Островах Уса: о расчудесных чудесах, что здесь на каждом шагу творятся, о распрекрасных краях и о раздиковинных жителях, из чьих уст льются сладкие песнопенья-переливы. Говорили ему в Школе, что ни один торговец сюда не смел наведываться: не принимают птицелюди никого, помимо родичей, только по особому приглашению. Неужели Златоусту досталась возможность ступить по землям, описанным лишь в старых, как мир, историях? Досталась, действительно! И он собирался использовать эту возможность вовсю. Лишь одна-единственная дума отвлекала его от свершений.

Впереди топала Осока, ножками шаркала по земле, уткнувшись взором вниз. Златоуст шел рядом и не мог ума приложить: что же с ней такое? Неужели она здесь бывала? Это вряд ли. Или бабушка ей об этом месте рассказывала? Раз, судя по словам Ворона, тут была «предшественница» нынешней Болотной Ведьмы. Хотел бы знать Златоуст, что тревожило Осоку… Что она знала, что хочет рассказать, а что утаит. Его волновало все, что она ни скажет.

Только вот она ни словечка не говорит. Оставалось Златоусту только дожидаться, пока сама не пожелает поведать ему, что сможет, что захочет.

Встретили их на берегу трое — двое птицелюдов, что носили крылья за спиной, и одна разодетая в шелка птицелюдка с наполовину птичьими ногами и крылами вместо рук. Златоуст был мало знаком с родовой принадлежностью птицелюдов, знал только алконостов, сиринов и гамаюнов, что на землюшку Царства являлись в далекой древности. Солнцеслава же пояснила, что к ним явились ангелы и гарпия. И как ангелы не могут быть самками, так и гарпии не могут быть самцами. «Таковы особенности их вида, все выглядят по-разному», — пояснила Солнцеслава. Златоуст поражен не был, но на заметку принял.

Повели их сквозь густые леса. Леса те были, что ни скажи, поистине сказочными. О таких, как говорят певцы, ни в сказке сказать…

Огромные деревья, витиевато переплетенные меж собой, были испещрены дуплами. Вход в дупла притворяли крупные круглые двери. Между ними простирались небольшие мосты. Но зачем, если птицы умеют летать? Может, для калек или раненых?

В густых зарослях стояла прохладная тьма. Под ногами хрустели опавшие листья. После стольких дней на Та-Ааи не чувствовать жар земли казалось благодатью.

Златоуст приметил, что по стволам были развешаны круглые светочи, похожие на натянутые на веревку пузыри. Но, сощурившись и присмотревшись повнимательнее, он заметил, что светочи эти были сделаны из скрепленных скорлупок. Неожиданное применение!

— О, это мое любимейшее, что я изучала об Островах Уса — обычаи! — подскочила Солнцеслава, разглядывая светочи острым Кошачьим взором. — Все-превсе в здешних краях не просто так, Златоуст, ты знаешь?

— Что ж, поведай мне, в чем смысл. — Сам он не знал, любопытно ему или нет, но, может, найдет и этому знанию применение.

— Когда в семействе птицелюдей рождается новый прекрасный малыш, остатки скорлупки, из которой птенчик вылупился, они преобразуют в этот светоч диковинный. Те скорлупки, что разваливаются со временем, семья убирает. Так эти светочи постоянно обновляются!

— Наверное, с нашим родом такое бы не прошло, — на грани восхищения и брезгливости произнес Златоуст.

— Действительно! — повела усами-палочками Солнцеслава. — Кстати, я слышала, что эти скорлупки принято разрисовывать… Очень странно, что на деле это не так.

Златоуст повел плечом. Может, потом им встретятся разрисованные. Собственно, ценности эти знания никакой не приносили, как он и думал. Разве что в общении с местными может помочь.

Долго ли, коротко ли добрались они до поляны. Опоясывала та поляна неземное чудо — дерево столь широкое и крупное, что, казалось, его могли обхватить разве что с сотню беров. Настолько высоким было это дерево, что крон его не было видно. Возможно, они уходили в облака.

Древо это было везде покрыто дуплами, но уже без дверей. Как ни странно, такое природное обжитое изваяние не было никак украшено, разве что разноцветными листьями, что росли то тут, то там, на каждой веточке понемножку. Да и сам лес, хоть и обжитый, был беден, лишь пышные цветы и свежая зелень красили его. Златоуст, конечно, не из тех, кому до красоты было хоть какое-то дело, но видел явно: не похоже то на Ирий, сад Матушкин, как его описывали.

Тогда свернули провожатые к дороге, что рассекали поля вокруг огромного древа. Поля те благоухали пышными цветами, зверолюдский нюх купался в запахах. У Златоуста даже голова закружилась от такого изобилия.

Этой дорогой они прошли к стволу древа. Впервые увидел Златоуст нечто, напоминающее украшение: древесная кора утопала в рисунках, которых время не было способно стереть. Нарисованы были перья, птицы, небеса, цветы, деревья. Чей-то безликий призрак венчал всю картину — Златоуст предположил, что это Уруваккиявар, местная Матушка. Но, как ни странно, это оказалось не единственным, что покрывало ствол.

Были еще и более новые рисунки, они будто намеренно закрашивали старые. Три существа вытянулись от корней до разветвленных вершин: лицом к Златоусту обратились бело-серая угрюмая сова и коричнево-золотистый орел, боком к нему повернулся ворон-великан с иссиня-черными крылами. Все они сложили крылья и склонили головы перед призраком Уруваккиваяр, что простирался по кругу, точно наблюдал за каждым, чья нога ступит во владения ее крылатых подопечных. От такого пристального взора Златоусту стало не по себе.