Сказание о потерянных осколках

Глава пятая. О союзниках, белых вестниках свободы

Едва сопроводили их птицелюди в хижинку, Осока приметила, насколько движения крылатых спутников были скованы и стройны. На вопросы они отвечали уклончиво, не давали и шагу в сторону ступить. Как бабушка и предупреждала: будут от любой опасности охранять, только вот ничего более опасного, чем эти трое, здесь не будет.

Осока боялась даже дневник достать, проверить, не замолвила ли бабуля словечко о здешних местах. Понадеялась на удачу: навряд ли их с первого же мгновения поведут на плаху. Конечно, думая об этом, Осока не ручалась за себя, ведь ее они уже за глаза наверняка недругом объявили. Все-таки она и впрямь была той самой Болотной Ведьмой, согласно заветам бабули, и вела себя соответствующе. И не собиралась отступаться от этого.

Но спутников, благо, убережет от их гнева. Наверное. Осока надеялась на это.

Так или иначе, привели их едва ли не ночью в каменный, но источавший тепло домишко на отшибе. Внутри не было ни прихожих, ни горниц, ни всего прочего — только большая печь да много прочей железной утвари. Осока в том не разбиралась, видела только, что единственная и без того маленькая комнатушка заставлена доверху.

Похоже, привели к кузнецу, что работал в самом сердце дома — у печи. Даже не заметил, как они вошли. Он-то менее остальных походил на птицу, только выжженные и скукоженные сизые крылья за спиной напоминали о его, скорее всего, Голубином происхождении. Больше в нем отражались черты даже не зверолюда — пурина, до того движения четкие, до того глаза разумные. Раздутые от мощи ручища его опускали молоток на каленое железо, да кривилось от искр суровое лицо, похожее на искусно обтесанный камень.

Лишь когда Ворон-Гэхувэ настойчиво постучал, кузнец настороженно обернулся, но не успел ничего сказать, как Орлица-Юддая громоподобно воскликнула:

— Нидахасай! Рада тебя видеть в добром здравии.

Голубь отвлекся от работы, но не сразу заговорил. Сперва он осмотрел вошедших, остановился взором на зверолюдях и выговорил с ярким, выделяющим гласные говором:

— Я вижу незнакомцев и нужду говорить на одном из ответвленных языков, — коряво выразился кузнец, не откладывая молота, но опуская раскаленное железо. — Приветствую.

— И тебе доброго вечера! — миролюбиво улыбнулась Солнцеслава.

— Здрасьте, — смущенно ухнула Бажена.

— Здравствуй, — четко, но напугано проговорил Лун, видно, стараясь не запнуться.

Осока же осталась позади. Разве обязательно что-либо говорить? Златоуст выжидающе смотрел на нее и, так и не дождавшись, бросил последний укоризненный взор.

— Доброго вечера и спасибо за прием, сударь, — с осторожностью посла выговорил он и поклонился в ноги.

За ним повторили и спутники. Несмотря на то, как Златоуст толкнул ее ногу, Осока повторять за ним не стала.

Зато Нихасадай поклонился в ответ, попытавшись повторить, но с его большим телом тяжело было изобразить почтение.

— Нашим заморским гостям требуется соорудить крылья, верно? — спросил он уже у Юддаи.

— Мы хотим отправить их на Ахасе, в небеса, — подтвердила та, возвысив крылья. — Необходимо познакомить их с нашей высшей целью и приобщить.

— Понял. Возьму мерки и займусь, — неторопливой и плавной, как поступь хищника, походкой отправился Нихасадай в глубины комнаты и исчез там.

Осока краем глаза заметила, как Солнцеслава заскакала на месте. Про себя Осока улыбнулась — всяко свободолюбивой певице хотелось полетать, ощутить на себе силу небес, может, до самих предков долететь. Если бы не рассказы бабули, Осоке бы и самой хотелось, сама бы предвкушала, но теперь же она могла только предупредить: чем выше взлетишь, тем больнее упадешь.

Вернулся Голубь-кузнец с полными руками кожаных полосок. Осока невольно коснулась зеркальца. Что же получается, ей давать еще каким-то ремням свое тело оплетать, подобно цепям? Ну уж нет. Осока бы сторонилась, но некуда — позади стояла уже знакомая троица, а пререкаться с ними лишний раз не хотелось.

— Мне нужно сделать отметки, где вам крепить ремни к запястьям, плечам и у локтя, чтобы натянуть на них остальное, — немногословно пояснил Нидахасай, протягивая кожаные полоски так, словно их можно было пощупать.

Безусловно, Солнцеслава не упустила возможность первой выбрать себе кожу на ремешок. Быстро перебрав все предложенные куски, она оставила у себя три из них и объяснила:

— Они мягкие, словно пух, и натирать точно не будут, их беру! — улыбнулась она Нидахасаю, да так, что тот невольно приподнял уголки губ в ответ.

— Я, пожалуй, возьму те, что потверже, чтоб не скользили, — изобразила на сильной руке Бажена, кузнец понимающе кивнул ей.

— Если можно… Я бы взял покрепче… Чтобы не разорвались и не сползли, — тихо произнес Лун, судя по выражению лица, он не был готов к подобным свершениям.

Нидахасай протянул ему кожаные полоски, но не втиснул, а так, чтобы Лун мог подойти к нему сам. Тот сделал шаг на неровных ногах и с сосредоточенным видом принялся перебирать полоски, быстро-быстро, словно мышь перебирает семечки.

— Мои пусть останутся на твое усмотрение, сударь Нидахасай, — с добродушной улыбкой отозвался Златоуст. — Ты наверняка в этом деле поумелее меня будешь.