Сказание о потерянных осколках

Глава одиннадцатая. Об общем языке

Долгое время Осоку с Солнцеславой переодевали-приодевали к — как им объяснили — общему вечернему празднеству, что проводится подле покровительницы умов, Манасы Анущасаке. К пиру роскошному их готовили долго, точно растягивая каждый миг: сперва их «очищали», купая ноги в красном серебориннике[1] и сыворотке молочной, потом обтирали маслом кунжутным, а под конец и вовсе — заперли в бане, ударившей в голову запахом мяты. От последнего пришла Солнцеслава в полный восторг: прилегла на скамеечке и только хвостом повиливала, вдыхая сладостный запах. Оставалось только догадываться, как ей нравилось, все-таки знала Болотная Ведьма: Кошки на мяту падки. Потом их «восстанавливали» раскатыванием шариков каменных по спине. Птицелюдки стояли над ними, глядели внимательно, взглядом направляя шарики по ноющему телу Осоки. Ей даже понравилось: тело потом и впрямь болеть перестало, точно и не было всех этих изнуряющих путешествий.

Готова была поклясться Осока: дай Солнцеславе сейчас слово, так она тут же запричитала бы, как их тут любят. Только Осока знала, что за бесплатно откармливают только хряков на убой. Благо, Солнцеслава предпочла промолчать.

Облачившись в шелка дорогие и вдоволь наслушавшись Солнцеславиных писков и визгов, Осока, наконец, смогла выйти к накрытому столу. На украшенном золотом белокаменном крыльце расположились длинный деревянный стол, уставленный сочными плодами и ягодами, и несколько уютных гнезд-креслиц, за которыми сидели несколько птицелюдей, из которых знакомой оказалась только Манаса. Два седалища оказались свободными.

Повеяло мягким ветром, и Осока заметила, что светило за окном к вечеру клонилось, погрузив небеса в розово-рыжую дымку. Свет солнца приятно ласкал кожу, и Осока на мгновение даже приостановилась, прищурив глаза. И вправду, Ирий, сад Матушкин…

— Добрый вечер, покровительница Манаса! — громко воскликнув, поклонилась в пол Солнцеслава, метнув раздраженный взор в сторону Осоки.

Сперва появилось желание воспротивиться, но гордость Болотной Ведьмы поубавилась, когда та увидела, что все им кланялись в ответ. Нехотя Осока тоже согнулась в легком, неказистом поклоне. Впрочем, она и не знала, как правильно кланяться, так что невелика разница.

— Добрый вечер и вам, Солнцеслава Соловьиное Сердце и Осока Болотная Ведьма, — отвечала Манаса ровным голосом.

Она единственная сидела на возвышающейся жердочке, нахохлившись и мягко улыбаясь. Остальные же до ее приветствия сохраняли серьезный вид, но быстро заулыбались и издали две ровные трели, стоило покровительнице подать голос.

— Присаживайтесь, вас ждет сегодня теплый чай, завершающий обряд, — произнесла она, наклоняясь к высокой чаше и отпивая из нее короткими маленькими глотками.

Раздумывая, как бы не показать удивление этой дикостью, Осока прошмыгнула следом за Солнцеславой и опустилась рядом с ней.

— К слову, что за такой чудесный обряд вы сотворили? Мое тело чувствует себя поистине сказочно! — восхитилась Солнцеслава, изящно усаживаясь в гнездо, закинув ногу на ногу и приподняв хвост.

— Мы испытываем радость от твоей радости, — вежливо кивнула Сова, принимая похвалу. — Наши бани — наша гордость. Они служат для освобождения тела от земных оков, дабы чувствовать себя на небесах так, как полагается себя здесь чувствовать.

— То есть легко и свободно, как в полете? — засверкали глаза Солнцеславы.

— Совершенно верно. Мы счастливы твоему пониманию, — одарила ее улыбающимся взором Манаса.

За ней повторили и другие: закурлыкали-заулюлюкали. Слыхивала Осока о языке, что походит на птичье пение… Честно говоря, она бы согласилась с бабулей в том, что выглядело это странно, но оттого не менее любопытно и диковинно.

Осока поосторожничала, прежде чем отпивать глоток чая, что ей поднесли по воздуху. Но стоило взору желтоглазой Манасы опуститься на нее, как она ощутила давление. Скрыться, видно, не получится… Осока, стараясь не смотреть на покровительницу в ответ, едва заметно вдохнула запах и, не почувствовав едкого смрада ядовитого, одними губами прикоснулась к густому мутному чаю. И едва не выдала своего удивления: вкус сладко-острый, мягко-пряный поразил ее. Не думала она, что возможно так смешать сгущенное молоко и корицу, таких разных, но, как оказалось, идущих точно под руку.

— Невероятно! — вскрикнула Солнцеслава, отчего Осока едва не выронила чашку. — Что-то поистине необыкновенное! Твой народ просто удивителен, покровительница Манаса!

— Не стоит, Солнцеслава. Тебе еще предстоит познать настоящие чудеса, — отозвалась та, мимолетно поглядывая на Осоку. — Как раз о них мне и хотелось поговорить за нашим мирным разговором. Вы не против отвлечься от спокойного молчания?

— О, в тишине наше время наверняка проходило бы зря! Надо же побольше узнать, побольше изучить, пока есть возможность.

— Я понимаю твои желания, но твоя спутница… остается безучастной. И я предлагаю присоединиться.

Не ожидала Осока, что на нее обратятся все взоры. Ей упорно не хотелось вступать в разговор, но ее принуждали, причем по совершенно понятной причине: хотели выудить из нее все тайное-сокровенное. Что ж, пусть! Она держала язык за зубами все это время и не собиралась прекращать.

— Я внимательно слушаю, покровительница Манаса. И пока мне добавить нечего, — произнесла осока, отпив завершающий ее слова глоток.