Сказание о потерянных осколках

Глава четырнадцатая. О даре во славу предкам

Тихое, мерное пение птиц погружало в дрему успокаивающую и одновременно думу тяжелую. Переливы сотни голосов словно взывали на небеса, к Природе-Матушке, призывали ее обратить на землюшку свой взор и ниспослать ответ. Солнцеслава была уверена: на таких языках до́лжно с небесами разговаривать.

Однако в попытке приобщиться к пению, к мерному плавному танцу, к трепету шелковых крыльев, Солнцеслава не могла убедить себя в том, что ей то по нраву. Мгновения за мгновением она обращалась думами ввысь, но мысли ее и вопросы топтались по земле простой и близкой. Взлетая выше и выше, Солнцеслава разбивалась о стену облаков и, не находя этому объяснения, опускалась вниз.

Что-то… не так. Легко повторить слова, но их смысл постичь… почти невозможно. И ведь все образы понятны и легки, Солнцеслава их много видала, но не укладывались они в голове, казалось, будто они нависали над теми самыми облаками, над высоким потолком, и давили эхом, отражавшимся от стен.

Будто ей там, наверху и вовсе — не место.

Вновь исполнив песню, птицы окончили на мерном спаде голоса. Солнцеслава пока с непривычки ошибалась, все-таки слышала она об Островах Уса совсем иное, нежели встретила здесь. Слышала о ярких красках, шумных празднествах, общих полетах в облаках. Слышала о танцах, в которых сливался весь крылатый народ… Возможно, сказки об Ирии — совсем не та правда, которой стоило слушаться, но, не найдя ее здесь, Солнцеслава даже слегка расстроилась.

Тихо выдохнула Солнцеслава, когда они ни с того, ни с сего, начали расходиться: у нее появлялось время все обдумать.

Она отошла в сторонку, оглядывая собор. Совсем не похожий на те, что возводили на Родине, он не имел ни куполов, ни деревянных узоров: сплошь везде камни белые да изукрашенные, на них — рисунки резные, от пола до потолка, снаружи и внутри. Что ни окинь взором, везде можно увидеть птицелюда, застывшего в танце, или пышный цветок, или могучее древо, а над ними, переплетя все мироздание целиком, возвышалась и вплеталась Уруваккиявар. Ее следы запечатлелись и на высоких столбах, оплетенных высеченными на них картинами, и на сводах витиеватых, что предваряли входы и выходы. В самом деле, соборы походили на рассказы чуть больше, чем то, что в этих соборах происходило.

Едва облокотившись плечом о свод, Солнцеслава безрадостно вздохнула и окунулась в думу тяжкую. Мерное пение птиц навеяло ей неясную мысль… В словах птиц читается лишь любовь к Уруваккиявар… А волхвы никогда не слыли певцами. В певцы в Берском Царстве шли… по разным причинам.

А почему она стала петь? Пела она, видно, всю свою жизнь, не помнила ни дня без наигрыша. И получалось у нее до того хорошо, что, как говорили родители, научилась петь она раньше, чем говорить, а танцевать раньше, чем ходить.

Говорили ей тогда: твой дар — он не просто так! Примени его во благо, на пользу, во славу всего народа родного. Говорила мама: «За самой благородной и достойной песнью стоит история — живая или пережитая». Говорил отец: «Восхвали Матушку-Природу — и восхвалена ею будешь».

А Солнцеслава только и делала, что плясала. А когда до дела дошло…

— Что-то случилось, Солнцеслава? Нас позвали к обеду, поторопись.

Солнцеслава ощетинилась. Вовремя же она! Беспокойно завиляв хвостом, Солнцеслава обратилась к прерывательнице злобным взором:

— А тебе-то какое дело, Осока? Когда захочу, тогда и приду.

— Хочешь голодать — твой выбор. Только не канючь потом, сама же отказалась.

Не могла Солнцеслава на это ничего ответить: Осока права, хоть и признавать то не хотелось. Бессовестно понукать ведьма горазда, конечно.

Даже когда Солнцеслава попыталась быть вежливой в их первый вечер без спутников, Осока ничего не ответила: они лишь молча сидели по разные концы комнатушки, в которую их поселили. А ведь там такой вид был! Солнцеслава смотрела на звезды с парящего острова, с выступа, когда еще такое застанешь? А Осока снова своими грамотами шелестела, склянками звенела! Болотная Ведьма на то и ведьма, только свои дела и знает.

Но пришлось согласиться и пойти следом. Живот-то урчал, как довольный кот, несмотря ни на какое настроение.

Прошли они в сад, где все цвело-благоухало. Яркие островные цветы нежились под солнцем и подпитывались свежей водицей, журчащей у их стеблей. Пышные пальмы укрывали птиц и князевых избранниц в нежной тени. На каменных столиках были разложены румяные фрукты, сочное мясо и разноцветные порошки — похоже, те самые, знаменитые острые специи.

— О, князевы избранницы! — заслышался знакомый голос.

Солнцеслава тут же обернулась — наконец-то, отвлекут ее от неловкого молчания с Осокой! К ним мерно двигалась Карунава, Манасова дочка. Ее лицо сияло такой добротой искренней, что Солнцеслава не могла не просиять в ответ.

— Вижу, вы постигаете наши искусства удачно и гладко. Поздравляю вас! — вежливо кивнула молодая Сова.

— А как иначе? Мы же на Родине были поистине лучшими в своем деле, Князь нас поэтому и избрал! — похвасталась Солнцеслава, вскинув ушки и гордо поводив усиками-палочками. — А ты какой работой занимаешься, Карунава? У дочери покровительницы умов и работа наверняка должна быть соответствующая.

— О, ну, что ты, — если бы не была Карунава смуглокожа, Солнцеслава бы могла поспорить, что на ее щеках заиграл румянец. — Мама не приобщает меня к серьезной и ответственной работе, поэтому я занимаюсь управлением под ее строгим надзором. Передаю весточки, переговариваюсь с певцами и чудесниками, ищу для каждого дело. Но больше всего мне нравится врачевать…