Сказание о потерянных осколках

Глава шестнадцатая. О разных сторонах

Взмыли в воздух птицелюди, поднимая себя крылами могучими. Разрезали воздух и оказывались в совершенно другом месте. Падали камнем вниз и вспархивали от самой земли, едва ее когтями касаясь. Ходила ходуном трава, дрожала почва под ногами, а они все взлетали, опускались и снова взлетали. Даже не летай ты рядом с ними, а в ушах все равно гул да свист стоят.

Держался кресла Златоуст, представляя, как им бьет в лицо ветер, как они лишаются всякого страха спустя первый, второй, третий раз подобных полетов. Или для них такое — точно то же, что ему по земле твердой ходить? Он поворочался, вспоминая, что нельзя засматриваться. Засмотришься — и испугаться недалеко. А Златоуст-то понимал: сколько бы войско ни казалось грозным, нельзя поддаваться, ведь быть устрашающими — и есть их самое главное оружие против него.

Шактия сидел рядом, не сгибая спины. Вернее восседал, отчего Златоуст и сам выпрямился. Сидеть в кресле без спинки было и впрямь невыносимо! Но птицелюди привыкли. Поэтому Шактия-то ни разу и не согнулся. Златоуст исподлобья оглядел его, такого спокойного, сосредоточенного. Взор его следил за каждым движением и — как Златоуст предполагал — видел малейшие ошибки у своих воинов.

Бажена, согнувшись в три погибели, устроилась в кресле рядом, болтая ногой. И как бы Златоуст ни убеждал ее сесть, как подобает, та лишь водила ухом и говорила, что она не какая-то там знатная зверица, чтобы удобством жертвовать. Что ж, ее выбор.

— И часто вы такое устраиваете? Или это какой-то особый случай? — собрался с мыслями Златоуст. Поначалу он думал, что шествие (или летание?) будет длиться меньше, но после второго или третьего часу догадался, что ждать бесполезно.

— О, ничего особенного, Златоуст. Раз в некоторое время мы такое затеиваем для поддержания порядка, — произнес излюбленное слово Шактия. — Они обязаны быть готовы ко всему и знать свое место в отряде. Для этого мы совершаем шествия: повторяем порядок. В Берском Царстве так не делают?

Златоуст обратился взором к Бажене. Та лишь с натужно сдвинутыми бровями наблюдала за полетом, обернув к ним ухо. Златоуст толкнул ее локтем.

— А, да, я все слушаю! — с неловкой улыбкой произнесла она, вскакивая на месте.

— Вот от таких… попусков мы и стараемся уберечь наших воинов, — бесстрастно посмотрел на нее Шактия и вновь обернулся к летунам. — Так можно и летящую стрелу вонзить себе же в сердце.

— Обижаете, господин! — громко заявила Бажена, приложив ладонь к зерцалу. — Я бы никогда — и я повторю! — никогда не упустила врага! Эти уши слышат даже самый далекий шорох, а нос с легкостью учует запах за версту!..

— Это все, конечно, отрадно слышать, но от хитрого врага не спасут ни уши, ни нос, ни даже крепкий кулак, — насмешливо улыбнулся Гриф. — В пустом месте подберется — и даже не заметишь собственной смерти! А если у вас все заранее определено и никто порядка не нарушает, то и бреши в кольчуге у вас не отыскать.

Обиженно потерев испачканное в пыли зерцало, Бажена насупилась и испытующе взглянула на Златоуста. Тот, конечно, считал, что Шактия во многом прав, но решил отстоять честь подруги:

— Это не спасает от непредвиденных обстоятельств, — выразился он научно, как его в Школе выучили. — В любом порядке есть слабые места. И хитрый враг их обнаружит безо всякого труда.

— Хм… А ты, как я погляжу, сгодился бы в хитрые враги, — улыбнулся Шактия недоброй улыбкой. По спине Златоуста прошелся холодок, но Гриф поспешил их успокоить: — Хорошо, что мы не враги, верно?

Златоуст взволнованно закивал. От такой улыбки и на чистую воду его выводить боязно… но кто-то же должен.

— Раз мы не враги, то я бы хотел поговорить о том, что мы видели в лешу… — Златоуст прикусил язык. Дурацкий недостаток, вечно не вовремя!..

— О, а я и забыл. Донесение мне доставили, да, — преспокойно кивнул Шактия. Похоже, он уже продумал доводы ко всем вопросам, Златоуст приготовился изворачиваться, как мог, но… — Что же вы сразу не сказали, кто это был? Удангукаму мы все знаем.

— Зн-наете? — удивилась за Златоуста Бажена.

— Да, конечно. Самая ярая… потворщица беспорядка Нидахасая, — при одном упоминании усовский воевода изменился в лице — знатно помрачнел. — Неужели вы думали, что мои воины стали бы задерживать невинную маму с ребенком? Даже если бы они и творили что-то, что в порядок не уложилось, мы бы обошлись без целого отряда.

На долю Златоуст подумал, что Шактия прав, но… Нет!

— У нее больные ноги. Они преследовали калеку, — серьезно отвечал он. — Какой бы она ни была в прошлом, это несправедливо.

— Удангукама даже без ног невероятно опасна, — сощурился Гриф. — Она свирепее любого из моих воинов… В ней нет порядка. В ее голове порядок — лишь то, что она хочет. Захотела уничтожить жизни — пошла за Нидахасаем. И если он раскаялся, то она — ни за что на свете.

— И что она такого умеет? Невозможно, чтобы одна больная птица приводила воеводу в такой ужас, — настойчиво выпалил Златоуст.

Зря — понял он по округлившимся, выпучившимся глазам Шактии.

— Зрел ли ты, Златоуст, как заживо горят твои преданные воины? Которые тебе почти как дети. — Его перья все больше распушались. — Смотрел и не мог помочь. Они падали, и их угли тонули в море. Десятки молодых птенцов, которые едва заострили когти. — Он медленно приближался к Златоусту и, наконец, достиг его носа. — А знаешь, что делала она? Смеялась и кричала, что мы заслужили смерть.