Сказание о потерянных осколках

Глава пятая. О тёмном и одиноком сне

— Снова соберусь я домо-о-ой… Со своею лошадкой гнедо-о-ой… Не помню дальше, усатая, напомни… — покачнулась Бажена, налегая на плечо Златоуста.

— Ну, это, — Солнцеславины усики-палочки дёрнулись, когда она икнула, — бере-бре-бредём по полям…

— А, точно! Бербредём…

— Хватит шуметь! Разбудите же всех, — огрызнулся Златоуст, сгибаясь до самого полу под телесами Бажены. — Я же говорил: саке принято разбавлять, а вы взяли и отхлебнули!..

— Ну… ик… папа! — когда Солнцеслава откинулась назад, несущий её Лун сам чуть не завалился, но удержал её. — Мы уже взро-о-ослые…

— Вижу, какие вы взрослые. Сами дойти до комнаты не можете!

Завернув к комнатке звериц, закинул туда Златоуст Баженову тушу, что приземлилась ровно на мягкую, почему-то расстеленную прямо на полу, кровать. Лун же не стал повторять за ним и осторожно уложил Солнцеславу рядом, одеяло за ней примял, хвостик заправил, чтобы не хваталась. Благо, рваться Солнцеслава не стала — обняла подушку и сладко засопела.

— Я пригляжу за ними, не волнуйтесь, — остановилась в проёме Осока.

— И разбуди их пораньше, как договаривались, хорошо? — назидательно забормотал Златоуст. — Нам пора выдвигаться, нечего засиживаться.

— Не изведи нас, Златоуст, — сочувственно улыбнулась она. — Я понимаю, что ты торопишься домой…

— Да если бы, — фыркнул он. — Я стараюсь, как могу…

— Понимаю, — подойдя к нему, Осока на миг взяла его ладонь пальцами. — Не переборщи. Ради нас и ради себя.

— Хорошо… Постараюсь, — смущённо буркнул он. — Спокойных снов.

— И тебе… вам сладких сновидений, — добавила она, кивнув Луну.

— Пойдём, — кивнул ему Златоуст.

Уговаривать Луна не надо было: он сам уже с ног валился. Ну и насыщенный же денёк у них выдался… Хоть и весёлый. И… задушевный, что ли.

В задумчивости Лун едва выловил из тишины слова Златоуста:

— Ты точно себя хорошо чувствуешь? А то утро у тебя выдалось неважным…

— Я? Нет-нет… — замотал головой Лун и, сообразив, что говорит, исправился: — Точнее да! Всё в порядке. Отоспался зато.

— Ха! Во всём надо находить хорошее, не так ли? — усмехнулся Златоуст и завернул к одной из дверей, отворяя её в сторону. — К этим дверям тяжело привыкнуть.

— Это точно, — улыбнулся Лун.

Собираться ко сну долго не пришлось — переоделись они заранее, а теперь оставалось разве что свернуться поудобнее да провалиться в сон. Так Лун и сделал — под одеяло юркнул, хвост поджал и с носом зарылся в мягкие, невесомые перины. И пожелал Златоусту спокойной ночи напоследок.

Что ему снилось — он не запоминал. Кажется, там было что-то солнечное… Солнцеслава? Как княжна, в шубе и шапке мохнатой. Её уши торчали из-под меха, на их кончики опускались белые снежинки, танцуя на лёгком ветру. Она протянула руку — в варежке, охватившей её тонкие пальцы.

Лун протянул руку в ответ — на его руках не было варежек. Но холод не обжигал пальцы, не заставлял заснуть. Лун вдруг потянулся к Солнцеславе: она прижала его и укрыла шубой. А он окунулся в её тепло.

Вот бы — хотя бы на денёк! — сладкий сон стал правдой…

Вдруг голова потяжелела. Сладость и лёгкость испарилась — пришли им на смену жар и тяжесть, похожие на оковы. Даже дыхание — казалось — было грузным, почти невозможным. Сон превратился из чуда — в темницу, тёмную, одинокую.

И, казалось, этот сон длился вечно…

Если бы не рывок: засвистело дыхание в груди, в глаза ударил яркий свет. Проснулся Лун, понял, что настоящей была режущая боль в кистях, по-настоящему отекло тело. Попытавшись повести чем-нибудь, попытавшись что-то сказать, Лун ничего не добился, лишь поворочался в неизвестности.

Но когда с него сорвали повязку и рывком посадили, к нему вернулся взор. Глаза пронзило светом, и Лун зажмурился. Спустя долю он всё-таки попытался разомкнуть веки, но ухо пробудилось раньше, услышав:

— Пробудился, князев избранник?.. Отвечай.

Повелительный голос заставил Луна дрогнуть. Взор всё ещё расплывался, и Лун выдал короткое, неуверенное «Д-да».

— Замечательно. Полагаю, ты понимаешь, зачем ты здесь? Будешь сообразительнее — этот разговор будет быстрым и менее… принудительным.

Наконец, когда взгляд стал чётким и ясным, Лун обратился взором вперёд. Его окружали богатые хоромы, знатные: стены испещрялись искусными рисунками; на полках из гладкого красного дерева красовалась посуда, угловатая и пузатая, разноцветная и чёрная; посередине стоял длинный стол, окружённый бархатными подушками — вместо стульев. Вспомнил дом Лун Черепах.

А во главе стола восседал Ящер — узнал в нём Лун знакомые черты, что видел в зеркале каждый день. Конечно, лицом они похожи не были, но его щёки были так же покрыты чешуёй, и хвост выглядывал из-под изящных одежд. Только его золотые-медные чешуйки были крупные, сильные, наверняка ими можно сразить любого врага.

Сам же Ящер светился золотом платья, разукрашенного драконами — их Лун узнал ещё по Эллиадии, где они сразились с одним из этих чудовищ. А на голове его возвышался чёрный убор, круглый и крупный, с мостиком, с которого свешивались украшения, похожие на золотые капли дождя. Несмотря на эти капли, лицо Ящера Лун видел чётко: с прищуренными вдумчивыми глазами, сомкнутыми в тонкую полоску губами, незнакомец улыбался, обнажая скулы резкие, высокие.