Сказание о потерянных осколках

Глава девятая. Об отчем крае

За окном рассветал новый день, и Лун наслаждался каждым лучиком солнца. Ещё несколькими восходами ранее он сбился со счёта, сколько же он пробыл в супостатском полоне.

Супостатском… Разве не его ли это родичи? Ящеры, как и он. Разве не должны они отнестись к нему, как к своему?

Ничего они не должны — знал Лун. Для них он преступил закон. Появился на свет не в том месте не в то время. Прожил жизнь непристойную, неправильную, «нетакую». И Лун это понимал, никого не обвинял, даже принимал правду сородичей.

Но иногда — к чему врать? Всё время! — он не мог удержаться от того, чтобы подобраться к окну и хоть краем глаза взглянуть, как живут они, другие Ящеры. Император был щедр и не стал томить Луна в темницах, а посадил его в небольшой, но уютной комнатушке. Правда, там были всего-то кровать, похожая больше на расстеленные на полу одеяла, подушка да низкий столик, но и этого хватало, чтобы хоть есть и спать с удобством.

Но целыми днями Лун предпочитал наблюдать за суетливым городом — туда и выходило его окно. Стена дворцовая была немного ниже его окна и позволяла разглядеть кипящие народом улочки. С раннего утреца дороги наполнялись топотом тысяч ног, стуком тяжёлых каблуков и пёстрыми голосами тысяч жителей. Ящеры-горожане совсем на Луна не походили: смуглые, то с разноцветными косами, то с соломенными шапками, похожими на светло солнце, в ярких узких платьях со сложными узорами. Чем же Лун-Ящер им брат? Разве что хвосты и чешуйки похожи. И то у лонгцев они покрасивее будут: их чешуйки были то разноцветными и лоснящимися, как у рыб, то песочными и грубыми, как камни.

Порой, Лун отводил в сторону хвост и всматривался: неужели похожи они чем-то? Его белые чешуйки и их — цветастые и яркие, как радуга. Точно когда он родился, Матушка забыла его покрасить. Может, потому он и другой? Ведь у лонгцев, наверное, своя Матушка. Она наверняка не красит чешуйки таким, как он.

От мыслей тоскливых-печальных Луна отвлекала песнь колокольчика. Не тех, что в Царстве, больших и неуклюжих, чей звон походил больше на гром, а сладкие переливы глубокого, далёкого звона. Где-то там Солнцеслава, наверное, заливается такой же сладкой соловьиной песенкой… Лун на это надеялся. Пока своими глазами не увидит — не поверит ни за что!

А пока будет высматривать их в далёких, чужих лицах Ящеров. Чужих лицах… А ведь на далёкой Родине посылали Луна к Ящерам — мол, иди к своим, к супостатским. Но как Лун мог считать их своими? Нет. Как они могут считать его своим? Он им не родня. Как же он — такой блёклый, серый, сжимающийся от страха — родня таким цветастым, статным Ящерам?

Днём не утихали голоса, песни громкоголосые на неизвестных языках. Доносились запахи рыбы и чего-то ещё — Лун не узнавал — но тоже вкусного. Иной торговец привезёт на площадь телегу с тканью, сквозь которую нежно лился призрачный свет. Под жарким солнышком становятся видны надписи на знамёнах. Прочитать их было невозможно, и Лун даже предположить не мог, что означают эти скрещённые палочки да точечки.

А под ночь знамёна освещались красными огнями. Круглые, они шуршали, точно были сделаны из сухой бересты. Их подхватывал ночной ветерок, он и колокольчики шевелил. Самих лонгцев становилось всё меньше, а их походки — медленнее. Лун замечал высокие причёски женщин, цветы, гребни и золотые цепочки в их волосах. Мужчины же носили шапки — глаза разбегались от того, насколько разные.

Ложился спать Лун, только когда темнота полностью окутывала город. Солнце садилось за стеной, город окунался в красное и вскоре крепко засыпал. И Лун засыпал вместе с ним, видя сны, как он идёт по улицам рядом с лонгцами, как носит диковинные шапки, покупает распрекрасное платье для сестры-Ящерки и слушает тонкие переливы колокольчиков где-то совсем рядом с собой.

И снова просыпался собой. Ни своим, ни чужим — нигде не пригодившимся.

В тот миг больше всего хотелось, чтобы друзья — где бы они ни были — пришли и забрали его домой.

Однажды, когда Лун вновь опутал ноги хвостом, в его скромные хоромы вошёл сам император Яцзы-ди. Не кланялся ему Лун — он ему не государь, а чужому кланяться он не будет. Император сам, отозвав воинов, прошёл внутрь, закрыл за собой дверь и опустился на подушку. Точно уверен был: Лун не сорвётся, не воспротивится. И он был прав. Хотя бы потому, что Луну было нечему ему противостоять.

— Что же, насмотрелся, берский Ящер? — сказал он, точно плюнул в лицо.

Не отвечал Лун. Глаза сощурил и слегка пригнулся — не поклонился, просто выказал уважение. Хоть император Яцзы-ди и не был великим князем Драгомиром, он был правителем, и этого не стоило забывать.

— Ощетинился как. Что, не преклоняешься передо мной? Так предан своему дикарю-Царю? — говоря это, он улыбался, да так жутко, что чешуйки на спине вставали. — А что, если я скажу, что даже сейчас я гораздо сильнее твоего Царя?

Не поддавался Лун. Тешил самолюбие? Не позволит Лун этому гордецу наслаждаться издёвками. Он и в подмётки князю Драгомиру не годится! Пускай и не старается!

Вдруг виски пронзила боль. Лун ухватился за голову, но не тут-то было: что-то неведомое заставило его покорно вскинуть голову.

Сердце ёкнуло: почему? Почему тело перестало ему подчиняться? Затекло-застыло, как статуя. Что же он, в камень обратился?..

— Но даже любя своего государя всем сердцем, ты меня боишься, не так ли? — посмотрел ему в глаза император Яцзы-ди. — Я не просто знаю это, я чувствую. Я слышу, как бьётся твоё сердце, как бьются в лихорадке мысли: «Что? Моё тело?! Отпусти, прошу!»