Сказание о потерянных осколках

Глава десятая. О верных друзьях

Опять в голове рой — мысли-мушки мельтешили, щекотали изнутри своими крылышками мерзкими, жужжали протяжно, тихо, назойливо. Нашёптывали, как давным-давно: «Помнишь, что было? Вспоминай, вспоминай, Болотная Ведьма, коли совсем позабылась…»

Да даже если и пыталась — не забылась. Если заговаривала себе зубы — не вспоминай! Исполняй, что бабуля говорила, исполняй! Не думай! — заговорённое всплывало во снах жутких. Из плотного тумана с ласковой, но будто ненастоящей улыбкой выходила она — и растворялась в белизне, прежде чем её коснётся рука. Говорила она и говорила много: какой Болотная Ведьма должна быть, кто она, зачем она существует. Как будто эти слова позабыты, но они здесь — вот здесь — никуда не исчезли, каждый день, как рой назойливых мух над болотцем густым, собирались, шептали: «Нет, ты не такая, старайся больше, за ошибки не прощают, один неверный шаг — и ступишь с пути, потеряешься в лесу дремучем и страшном, нет тебе оттуда выхода…»

Это не зеркало. Это осколок. И он принадлежал когда-то ей.

Осока отгоняла мысли руками, трясла головой, пока наваждение не пропадёт. Преследовали они её, как звери чудесные в лесу, поджидают за каждым деревом, готовы сцапать за каждый неверный шаг. Болотная Ведьма не ошибается, Болотная Ведьма не ступает с пути, Болотная Ведьма…

Вдруг услышала Осока дверной скрип. Разнёсся он по стенам ударил в уши, тут же прижавшиеся к голове. Мысли отступили. Но ненадолго.

Они придут. Скоро.

Встала Осока с колен. Долго ли она здесь находилась? В коморке тихой и пыльной. Вдохнув, Осока чихнула: защекотало в носу. Давно же сюда никто не заходил…

Сквозь тьму разглядела она свет, струящийся из-под каменной стены. Проведя у той рукой, Осока ощутила прилив силушки: осколок потеплел, а стена начала подниматься.

Свет ослепил Осоку, но она всё равно сделала шаг вперёд. Когда взор прояснился, услышала она громкое:

— Осока! Ты слышишь меня?! Осока!

Очнувшись, она вскинула голову и оглядела, где находилась. Дыхание засвистело в груди. То была точно не коморка! А подземелье, в котором, наверное, целый дворец поместился бы. Округлый, точно яичная скорлупка изнутри, потолок, изображал извивающегося дракона красного, что головой указывал на престол, искрящийся в красном свете чешуек дракона.

А под потолком — искусные ходы, с тупиками и перекрёстками, точно созданные, чтобы запутать. И те ходы не были пусты. Кое-где лежали кости, усыпанные горами золота. За поворотом — из камня вытесанные изваянья-воины в доспехах диковинных, пластинчатых, с горящими глазами-самоцветами. А рядом — плиты с буквами-чёрточками, отдалённо похожими на те, какими покрыт город на поверхности.

Между потолком и полом, на небольших выступах стояли Златоуст, Бажена и Солнцеслава. Златоустов оклик услышала Осока и замерла: и что отвечать? Она вспомнила, что в страхе побежала вперёд, и подземелье схватило её, обеими руками, и заперло во тьме. Ничего не объяснила, придётся ли теперь?..

— Осока, всё хорошо? Ответь, прошу! — пытался перекричать эхо от потолка Златоуст, но Осока лишь вжалась в стенку, что за ней запахнулась.

— Да не слышит она, Златоуст! Её, видно, чем-то ударило, когда двери за ней закрылись! — отвечала Бажена, что стояла к нему ближе всех. — И вообще, мне не нравится это место… Сейчас свалюсь, Матушка!

— Не бойся! — воскликнула вдруг Солнцеслава, и Осока обернулась к ней: она же была совсем близко, по левую руку. — Тут под ногами — твёрдый пол! Просто невидимый!

И выскочила — у Осоки сердце подскочило, — и выстояла Солнцеслава, заплясала гордо, хвостом завиляла на… воздухе. Смотришь на неё и дивишься — как ей удаётся быть такой беспечной и такой удачливой?

Тут же выпрыгнула и Бажена, походила и выдохнула:

— А я уж думала, меня не выдержит!

— Осока!

Закрыла она глаза: не хотела смотреть. Только услышала глухие шаги, быстрые, стремительные. Вжалась в стенку: нет, она не сможет, не выдержит, сердце остановится!..

Сильные руки обхватили её, и она дрогнула. Матушка… Почему это тепло так близко и так далеко?

— Осока, я так волновался… Зачем ты убежала тогда от нас? Без объяснений, без всего…

— Злат… Не хочу тебя обидеть, но, мне кажется, тут что-то не так.

Баженовы слова ранили только больше. Да, не так! Златоуст не хотел бы, чтобы Осока закрывала глаза. Но она не могла, не могла этого видеть.

— Осока… Открой глаза, — пролепетал Златоуст. — Ты же не плачешь? Осока, всё хорошо…

Выдохнув, Осока, справившись с застывшим в горле страхом, открыла глаза.

Его глаза… Такие зелёные… и голубые… точно болотце, переходящее в озеро.

Как тогда, впервые, в Звёздграде. Он хочет помочь. Разве помощь — это плохо?..

Для Болотной Ведьмы — да.

— Я потом всё расскажу, — старалась говорить Осока так спокойно, как могла. — Сейчас не время стоять на месте.

— Ты права, — сказал Златоуст, помешкав. — Но… обещай, что расскажешь правду. На этот раз — всю.

— Я… постараюсь, — увильнула взором Осока.