Сказание о потерянных осколках

Глава пятая. О долгой и счастливой жизни

Шла Осока по лесу тёмному, по дорогам нехоженым, по деревням брошенным. Ни разу не ступив ногой в избу, ни разу не увидев зверолюдского лица, ни разу не показав себя миру, она как будто исчезла. Затерялась в лесу, как родная хижина, где никто не найдёт, никто не потревожит, никто не вторгнется в мысли.

Она бродила вдоль раскидистых рощиц, смотрела на солнца лучи, сочившиеся сквозь колючую шубку еловых ветвей, срывала сухую, свежо пахнущую кору для варева. Водила рукой по глади чистой Верховетви-реки, вдыхала прохладу у берегов, испивала водицы сладкой. Издалека — казалось — доносились пронзительное ржание индрика-зверя и глухое рычание симурана. Но Осока знала: она им не враг, потому бояться ей нечего.

Такие тревожные, сбивчивые мысли в одиночестве стихли. На место страху нарастающему пришло глухое молчание, недоброе спокойствие, от которого Осока не испытывала ни тепла, ни холода. Лишь ничто, всесильное и всеобъятное.

Эхом, словно из глубин, доносились знакомые голоса. Осока их уже не различала, лишь оглядывалась на миг и шла дальше. Изредка не голоса, но образы мелькали перед глазами, нашёптывали в косматые уши. Под ногами проносилась косолапая росомаха с золотым, как солнечный обод, цветком в зубах. Из деревни за лесом доносился игривый собачий лай. На тонкой ветви пел соловей громкоголосый. Редкий снег рассыпался искорками в ласковом лунном свете.

Шла Осока две ночи. Наутро она, ёжась от мороза, подступилась к деревянному мосту через Верховетвь-реку. Там-то первые зверолюдские лица ей и встретились.

Такие другие и такие знакомые. Медведи-работяги с телегами грохочущими переправлялись на берег, где лежал путь в Звёздград. Осока дёрнула ушами: неужели у неё такие же уши? Впервые в её голове возник вопрос: а она такая же? Как они, Медведи из Великого княжества, как он…

Ей не приходилось произносить этого слова. Да и думать о том, что нужно, не хотелось. Выползая из чащи леса, Осока задумалась лишь о том, как себя не выдать по пути в стольный град.

Оказавшись рядом с мерно бурчащими Медведями, крупными, высокими и коренастыми, Осока поняла, что всё же не такая. Она рядом с ними — малютка, кроха. Худая и немощная сирота.

Сирота… Ей никогда не приходилось с этим соглашаться или это опровергать. Сирота — тот, у кого родителей нет. Разве не было у Осоки родителя?

Не было. Помотала Осока головой. Не было у неё родителя! Она Болотная Ведьма, им родитель не нужен.

Вышла Осока к дороге грязной и размытой. Сапожки завязли и испачкались, ноги замёрзли и намокли. Но она и носом не шмыгнула, не посчитала важным. Её тело плавилось, точно снег под тёплым солнцем, и тихие мысли завертелись вокруг этого, как пчелиный рой у улья. Пусть им — мыслям — забота будет. А Осоке — выдох.

Дорога полнилась и шумела всё громче и громче. Голоса жужжали, мерно, но деловито. Осоке это нравилось. И впрямь напоминало улей. Жужжание же и привело её к воротам, где оно потонуло в выкриках, шепотках и резвой болтовне. Даже грустно. А ведь тогда — в день, когда Осока впервые увидела эту возню — ей она даже показалась праздничной и весёлой. Теперь же…

В серых, кучных тучах Звёздградская стена тонула и блекла. Помнила её Осока — такую высокую, точно она могла с кронами деревьев посоревноваться. А теперь — как будто из милы-зверицы, красавицы, в старую зверуху, сухую и горбатую, превратилась. Но ведь не все зверухи уходят горбатыми и немощными?

Достав из сумки расписной платок, натянула его Осока на уши и прикрыла лицо: так её точно не узнают по пути во дворец. А ведь помнила она, как он выторговал этот платок «во славу князевым избранникам»… Помотала Осока головой. Нечего вспоминать — вспомнишь хвостик, вот и Зайчик.

Сжав руку у груди, Осока повторила — не желай, или сбудется! — и поторопилась дальше.

Улицы она уже знала, помнила. Красочные и радостные, они погрузились во мрак наступающего дождя. Благо, каменные дороги не размылись. Юрко петляя под высокими спинами, Осока медленно, будто вечность, добиралась до дверей дворца.

Неизменный дворец… Ничуть не изменился. Как и говорила…

Яркий и пышный, издалека он показался тем укромным уголком, куда весь цвет с Царства Берского сбежал. Зазвучало далеко-далеко назидательное слово: «Пируют в Неизменном дворце день и ночь… Собравшись туда, остерегайся: и тебя на стол подадут, когда их раздутым животам захочется душеньки зверолюдской!»

У ворот же, ведущих во дворы испытаний, исправно сторожили дружинники. Завидев их, Осока выпрямилась — боль отдалась эхом от негнущейся спины. Платок она приподняла, завернув за уши.

— Хей! Вход к Царю закрыт, чего идёшь?! — бросил раздражённый кметь, уже было ощетинив огрызок-хвост.

— Постой… — придержал его за рукав другой дружинник. — Это не та ли, что…

— Ай, не признал… Проходи, князева избранница… Только вот где остальные?

Не знала, что ответить Осока. Лишь отвернулась, прижав уши.

— Ты её напугал! Ну вот, как нам теперь отчитываться гридю?

— А, я… Я же не знал, что она сюда дойдёт, а её и не заметит никто! Что мне делать-то?

— Ладно, стой тут, недотёпа, а я с ней пойду, отведу во дворец. Там уж точно знают, что с ней делать.

Скучала Осока по этой нерасторопности. Было бы так просто обманывать эллиадцев, та-аайцев, усовцев, лонгцев…