Сказание о совиных тропах

Глава 8.

Лес открыл для Миры и её спутника новую тропинку. Пахло мхом и сыростью ещё сильнее, чем до этого. Мира подумала, что, возможно, рядом есть река или озеро. Каждый шаг дальше был больше похож на звук чавкающего младенца, настолько земля была мокрая. Казалось, что если оступиться, то можно провалиться в самые недра.

Мира крепче прижала к себе Траворуша. Его рога мерцали слабым зелёным светом, и это было единственное, что не давало девочке потеряться в туманной белесой мгле.

Было очень страшно, но в душе младшая понимала, что дух рядом, и в этом приключении она не одна.

Мира прижала духа к себе, но тот вдруг зашевелился, выбрался из её рук и лёгким прыжком оказался на поваленном пне.

— Хочешь узнать, почему старушка существует одновременно в двух мирах?

Девочка ойкнула от удивления.

— Так всё это время ты мог говорить?! — Мира вскинула руки от негодования, — А я-то думала, что ты разучился говорить, как только стал снова духом! А ты, оказывается в рот воды набрал!

Траворуш смутился. Об этом говорили его рога, засветившиеся коричневато-болотным светом.

— Мне просто не хотелось говорить, а но сейчас захотелось!

Мира улыбнулась.

— Значит, среди духов тоже есть сплетники.

Траворуш задумался.

— Кто такие сплетники?

Мира с минуту обдумала ответ, а потом объяснила:

— Сплетники – это те, кто слишком много говорят о других людях.

Дух нахмурился, осмысливая ответ девочки.

— Звучит не очень хорошо… Значит мне не стоит говорить про шаманку…

В глазах девочки загорелся живой интерес.

— Не в этот раз, вдруг эта важная информация поможет нам в пути.

Дух покачал головой.

— Это не простая история. Великий дух леса редко позволяет человеку ступать в оба мира. Только тем, кто отдал себя без остатка.

Он замолчал, и Мира поспешила переспросить:

— Отдал… себя?

— Давным-давно, — продолжил Траворуш, — бабушка Зина услышала зов.Но не такой, как слышат все. Ей не предлагали стать хранительницей, как твоей матери. Лес позвал её по-другому..Она стала нойдом – шаманкой, если по вашему.

Он на мгновение замолчал, глядя в туман.

— Она могла остаться человеком. Но Зина выбрала служить лесу. Отдала ему всё: голос, сердце, память… И Великий дух пожалел её. Он разделил её тень надвое: одна осталась в мире людей, другая — в мире духов. Так она стала мостом между мирами.

Мира замерла, крепко прижимая мешочек.

Мира нахмурилась.

— Зачем она это сделала?

Траворуш задумался, его рога засветились чуть ярче.

— Потому что была одна. А когда люди одиноки, они соглашаются даже на вечность, лишь бы когда-нибудь перестать быть такими.

— Но разве можно так жить… наполовину? — прошептала она.

Дух кивнул.

— Можно. Но это тяжело. В её сердце всегда живёт одиночество. Она стала старше своих лет. Её жизнь растянулась, словно из двух жизней сложили одну. И она до сих пор идёт по обеим дорогам сразу.

— Наверное, тяжело было стать человеком лишь наполовину?

Дух нахмурился, внимательно смотря на Миру.

— А тебе-то откуда знать? Ты и сама никогда не была полностью человеком.

Слова повисли в воздухе, как звон колокольчика. Девочка почувствовала, что сердце забилось быстрее, а сказать в ответ — нечего.

Туман вокруг чуть разошёлся, и впереди показался слабый огонёк, будто фонарь.

Неужели Раду тоже может ждать такая судьба, как и бабушку Зину? Жить долго, но быть одной всю эту жизнь. В душе заскреблись кошки. Слова духа больно задели.

Сколько Мира себя помнила, сестра всегда была рядом. Отец рассказывал, что когда маленькую Миру принесли домой, Рада взяла её за руку и долго не отпускала, а потом зашептала, что очень рада появлению младшей сестры. В этот момент Мира открыла глаза. Старшая ахнула и расплакалась от счастья. Ведь глаза сестрёнки были такие же янтарные, как и у неё самой. Они были родственными душами. С тех пор Рада словно стала её отражением и опорой. Она учила Миру завязывать шнурки, делилась с ней последним кусочком яблочного пирога и всегда находила слова, чтобы утешить, когда было больно или страшно. Даже когда сёстры ссорились, они не могли долго сердиться друг на друга — между ними словно тянулась невидимая нить, которая не позволяла разорвать эту близость.

Мира не помнила, как ушла мама, но Рада помнила. С тех пор её отношение изменилось. Она оставалась сама собой, но вела себя отстранённее, словно боялась, что кто-то ещё исчезнет. А теперь исчезла сама.

А огонёк впереди тем временем то разгорался, то затухал, словно манил к себе.

Девочка сжала мешочек и шепнула Траворушу:

— Видишь? Там кто-то есть.

Решив посмотреть, спутники направились в сторону светящегося огонька и вышли к болоту. Белёсый туман обволакивал, словно густое молоко. Огонёк было еле видно.

Прищурившись, Мира поняла, что свечение принадлежало женщине. Она вышла из тумана и смотрела прямо на девочку.

— Это Веден-Эмэ – мать воды, — прошептал Траворуш так тихо, чтобы только Мира его услышала.

Девочка не могла сказать, что точно видит перед собой. Очертания Матери воды постоянно менялись: то из густой пелены вырастали длинные крылья, как у огромной ночной птицы, то туман складывался в фигуру женщины с тонкими руками и длинной, струящейся одеждой, похожей на пелену облаков. Её лицо почти всегда скрывала дымка, и только иногда сквозь неё мелькали тёмные глаза, светящиеся серебряным огнём. Волосы напоминали клубящийся пар, струившийся вниз и исчезавший в воздухе. Глаза женщины светились холодным светом, голос был тихим, но разносился сразу отовсюду:

— Сумеешь ли ты ступить туда, где даже совы молчат?

Мира вздрогнула. Впереди зияла зыбкая топь, и от одной мысли о том, что придётся идти по ней, девочке стало страшно. Но мешочек в её руке был тёплым, а Траворуш светился слабо-зелёным огнём, будто поддерживал её.

Мира сделала первый шаг — и туман начал сгущаться, превращаясь в образы. Перед ней возник отец. Он протягивал руки и звал: