Сказания Конрии: Эпоха первых героев. Начало

3.1.

Уставившись на улыбчивую девушку, убирающуюся в таверну, Дор был словно загипнотизирован её плавными движениями, большой грудью и хорошенькой попкой.

— Держи! — От дальнейшего созерцания прелестной девы его отвлек родной брат. Тот, не церемонясь, поставил перед самым носом Дора кружку пива так, что пена из кружки выплеснулась на стол. На это Дор только скривился.

— Вирилад, какой смысл спрашивать? Ты уже прямо под нос сунул мне эту кружку.

— Ха! Но этот нос, как и сам Дор, занят только лицезрением помощницы трактирщика. Так что ничего нос морщить, пей и всё тут. У нас нет денег на вино.

— Вот в этом мы просчитались, нужно было взять побольше золота.

— Ну извини, что шикануть перед девушкой тебе не удалось. И вообще, ты вроде по Эжели сохнешь? Разве нет?

— Брат, от того, как ты это говоришь, у меня даже всё внутри переворачивается. И что за слово: «Сохнешь»? Ни разу про такое не слышал.

— Ну это просто моё изобретение. Я, как будущий лекарь, вижу, как зелёная трава превращается без воды в высохшую, серого цвета травку. Так, наверное, и от любви люди «сохнут». Хотя даже получая так называемую воду.

— Это где это я серый как травка? Нет, братец мой. Я, конечно, люблю свою наречённую, но и от лицезрения прекрасного зрелища ещё никто не отказывался. Да и Эжели ничего не узнает, ведь эта дева только мгновение в моей жизни, а она — постоянство.

— Ты только с мгновением не уединяйся. А то кто знает…

— Ах, ты паршивец, такой — и, схватив Вирилада в медвежий захват, Дор потрепал брата по волосам. — Совсем молодёжь от рук отбилась. Всякую гадость про брата думает.

Но, видимо, захват был слишком сильным, так как из ворота рубашки Вирилада высунулась серебристая головка ящерицы. Она, глядя на Дора, начала шипеть.

— Слышь, Вирилад, меня эта ящерка уже достала. Всю дорогу только и делает, что на меня шипит. — И, обращаясь к ней непосредственно, сказал: — Дошипишь! Я не посмотрю, что ты наш оберег. А превращу тебя в отличный пояс. Таким оберегом станешь. Пользы больше будет.

— Эй, брат! Хватит такую чушь говорить. И вообще, отпусти меня, а то уже половина таверны на нас глазеет. Ты меня не только в тиски взял, да ещё за ворот рубахи тянешь и что-то там говоришь.

На что Дор тотчас отпустил Вирилада и, сплюнув, сел, взяв кружку пива. Как бы он ни любил этот напиток, но деваться было некуда.

Убирающая всё это время девушка подошла к ним и, наклонившись пониже, так что вырез её кофты оказался на уровне глаз Дора, спросила:

— Что будете ещё заказывать? У нас есть отличная кабанина. Охотники недавно принесли её в оплату.

Что-либо сказать или сделать Дор не успел. В это время на улице начался нарастающий шум, который заставил всех присутствующих в таверне выйти и узнать причину. Братья, поддавшись общему любопытству, тоже вышли посмотреть на происходящее.

Представшая сцена поразила их. Молодую девушку, одетую как воин, вели вдоль улицы к центральному месту поселения. Она сопротивлялась как могла, но четырёх мужчин, державших её с помощью длинных палок с железными кольцами на концах, было достаточно, чтобы удержать её. Железные кольца плотно сжимали её руки вдоль туловища. Вся грязная и упирающаяся, она что-то пробудила в сердце одного из братьев.

В центре поселения был вкопан мощный деревянный столб с железными кольцами. Он предназначался для публичных мучений и последующей казни. Судьба этой узницы была предрешена ещё до момента её привязывания к столбу.

Привязанного сначала били плетками (с железными крючками на концах кожаных полос), а затем несчастному перерезали горло. Надрез делали неглубокий, чтобы жертва умирала от медленной потери крови. После такой казни тело сбрасывали в канавы за городом и присыпали землёй. Место казни использовали либо как помойную кучу, либо предоставляли хищникам растаскивать кости. Тела после столба не предавали ни огню, ни нормальному погребению в земле. Так в этой местности расправлялись с пленниками.

Зная это, часть любопытных вернулась в таверну, а другая осталась наблюдать за грядущими страданиями девушки.

— Что будет с ней? — Вирилад спросил у ближайшей старухи с явным волнением, которое не мог скрыть, как ни старался. Его голос дрожал, а пальцы нервно сжимались в кулаки. Внутри него росло чувство несправедливости и возмущения, словно огонь, раздуваемый ветром. Он не мог поверить, что кто-то может так жестоко обращаться с другим человеком, особенно с женщиной.

— Ей предстоит смерть! И она заслужила это. Подлая тварь, спустившаяся к нам! — Старуха с презрением сплюнула на дорогу, под ноги как раз мимо проходившей пленницы. И, взглянув на юношу, сказала: — А тебе, воин, лучше не интересоваться её дальнейшей участью. Иначе тебя ждёт то же, что и её!

Сердце Вирилада болезненно сжалось. Он почувствовал, как кровь стынет в жилах. Его охватило желание защитить эту девушку, но он понимал, что один против целого поселения — это самоубийство. Тем не менее, мысль о том, что он останется равнодушным, вызывала у него тошноту.

Не став более наблюдать за происходящей сценой, Дор схватил за руку Вирилада и потащил его подальше от этих жестоких и странных людей. Он чувствовал, как нервы брата натянуты до предела, и боялся, что тот может сделать что-то необдуманное.

— Мы должны помочь ей! Слышишь, Дор? Мы обязаны спасти её! — Вирилад с отчаянной решимостью в голосе. Его ладони сжались в кулаки, а лицо стало будто маской. Он смотрел на девушку, привязываемую к столбу, с таким выражением, которое Дор отлично знал. Это было выражение воина перед битвой — решимость, граничащая с безумием.

— Вопрос в другом, брат! Как мы спасём её? Как пройдём через толпу? Нас двое, а тут десятки вооружённых воинов! — Как ни было жалко Дору девушку, но и обрекать себя с братом на верную смерть ему тоже не хотелось. Надежда, что этих аргументов достаточно, толкнула его прочь от места казни, рассчитывая, что Вирилад последует за ним. Но тут он просчитался.