Сказка на вырост

Заповедная банька

Баня Глафиры Семёновны стояла на самом краю Заповедной, у тихой заводи, где вода была тёмной и неподвижной, как расплавленное стекло. Строение это мало походило на обычную избушку. Оно было курным, без трубы, с приземистой толстой печкой-каменкой, сложенной из дикого булыжника, и больше напоминало древнее языческое капище, посвященное культу чистоты и пара. Стены были сложены из тёмных, почти чёрных брёвен, отполированных временем и паром до бархатного блеска. От всей постройки веяло таким умиротворением и сказочной силой, что даже вечно спешащая и суетливая мысль Маргариты Павловны на мгновение замерла в почтительном молчании.

– Ну, вот и пришли, голубушки мои! – радушно распахнула низкую дверь Глафира, и изнутри хлынул волнующий сложный запах берёзового веника, распаренного дерева, дубовых листьев, пихтовой хвои и ещё десятка незнакомых, но приятных ингредиентов. – Прошу в мои хоромы!

Внутри было просторно, полутемно и очень таинственно. В центре стояла могучая каменка, на которой лежала груда раскалённых до малинового свечения булыжников. В углу дремала большая деревянная кадка с ледяной водой, в которой плавала пара задумчивых водяных лилий. Полки, широкие и гладкие, как ладони великана, уходили вверх, в сумрак под потолком, где висели связки сухих трав.

– Раздеваемся, милые, – скомандовала Глафира, и её голос в этом помещении приобрёл особый, обрядовый оттенок.

Маргарита Павловна, смущаясь, начала снимать свой новый сарафан. Алёнка, недолго думая, просто на мгновение стала прозрачной, как струйка пара, и её лёгкое платьице из солнечного света осталось висеть в воздухе, после чего она снова обрела форму, успевшую за время пути подрасти и стать намного более округлой. Маргарита Павловна, увидев это, от изумления чуть не выронила своё задушевное зеркальце.

– Не привыкать, – только и сказала Глафира, заметив её взгляд. – Полуденницы они такие, непостоянные. То девочка, то девушка, смотря по времени суток и настроению. А теперь, Маргаритушка, присаживайся на нижнюю полку, погрей косточки. Сначала прогреемся, а потом уж и парку поддадим.

Они уселись на дубовые лавки, и Глафира, взмахнув своим веником, как дирижёрской палочкой, негромко пропела:

– Камушки, голубчики, проснитесь, паром обернитесь!

Каменка в ответ радостно вздохнула, и по бане разлилась первая лёгкая волна тепла. Воздух затрепетал. В нём заплясали золотистые пылинки, которые при ближайшем рассмотрении оказались вовсе не пылинками, а маленькими, похожими на светлячков духами пара.

– Это баннички-недоросточки, – пояснила Алёнка, видя вопросительный взгляд учительницы. – Они воздух перемешивают, чтобы жар равномерно лёг.

Маргарита Павловна кивнула, чувствуя, как приятная истома разливается по уставшим за день ногам. Она прислонилась спиной к тёплому дереву и закрыла глаза.

– Ну что ж, Глафира Семёновна, – начала она, стараясь говорить как можно более деловито, чтобы скрыть нахлынувшее блаженство. – Расскажите о себе. Как вы пришли к… ммм… банному делу? Семейная традиция?

Глафира устроилась поудобнее, и её лицо, румяное от жара, стало задумчивым.

– А как же! У нас в роду все банники были. И дед, и прадед, и прапра… Ещё при царях, при самых сказочных, банями заправляли. Баня, милая моя, – это вам не просто помывочная. Это место силы! Здесь и душа очищается, и мысли проясняются, и наветы снимаются. Бывало, придёт человек загруженный, с чёрными мыслями, а выйдет – словно заново родился. Это я его не просто от грязи отмыла, а от всей налипшей нечисти, от сглазу, от тоски...

– То есть, вы выполняете и… психотерапевтическую функцию? – уточнила Маргарита Павловна, мысленно отмечая: «Банник – аналог духовного целителя и психолога в одном лице».

– Названий ваших я не знаю, – покачала головой Глафира, – но знаю, что после хорошего пара да с веничком у человека и душа расправляется. А уж про сказочный народ и говорить нечего! Вот Леший, к примеру. Прибежит, бывало, весь взъерошенный, с кашей в голове вместо мыслей – то медведей не в ту сторону завёл, то тропы перепутал. Супруг мой его как следует пропарит, веником пройдется, он и успокоится. Вон, даже к Марье Игнатьевне на свидания ходит, характер поприятнее стал.

– Да уж, – вздохнула Алёнка, подбирая под себя ноги. – Раньше он только ругаться умел, а теперь и стихи ей читает. Правда, криво, но старается. Мне Марья Игнатьевна одно списала, я вам дома дам почитать!

– А ваш супруг? – осторожно поинтересовалась Маргарита Павловна. – Он тоже… банник?

– Ох, мой Лукьян! Банник, конечно...– Глафира закатила глаза к потолку, с которого на них с любопытством смотрели три маленьких лохматых банника, свесившие мохнатые лапки. – Но он у нас больше по технической части. И по мужичкам. ...

Маргарита Павловна с Аленкой переглянулись и прыснули.

– Ой, да ну вас, хабалки! – махнула на них рукой Глафира. - Парит он их - не мне же этим заниматься! А еще каменку топит, воду носит, веники заготавливает. А душа у него, знаете, какая? Водяная! Потому что он Водяному троюродным братом приходится. Вечно ноет, что сухо, что жарко, что пару мало. Сидит бывало в предбаннике, в кадке с водой, и булькает от тоски. Говорит: «В реке и просторнее, и влажнее». А я ему: «Иди тогда к своему Водяному, Семёну Семёнычу, в сырость вечную!» Так он и ходит к нему по средам жаловаться на тяготы семейной жизни.

Маргарита Павловна с трудом сдержала улыбку. Перед ней вырисовывалась картина невероятно колоритного и абсолютно бытового «межвидового» брака.

– А у вас, Алёнка, есть… кто-то? – спросила она у полуденницы, решив, что в бане все свои, и можно позволить себе немного отступить от протокола.

Девочка-девушка смущённо улыбнулась, и в её лунных глазах заискрился смешок.

– А как же! Лихоманка одна, Знобушка, за мной приударяла. Такая худущая, прозрачная, всё время трясётся. Говорит: "Согрей меня!" Но я её вежливо отшила. Не моя это стихия – болезни всякие выхаживать. Я лучше по полюшку пройдусь, по ржаному, солнышко в стогах поймаю, добрым молодцам, которые в полдень гулять ходят, традиции наши напомню...