Сказка на вырост

Нам нужен вернисаж!

Проснулась Маргарита Павловна от того, что в маленькое окошко избушки Кузьмы ударил луч света, будто сотканный из чистейшего мёда и пыльцы волшебных цветов. Она потянулась на жесткой лавке и с удивлением поняла, что не чувствует привычной утренней разбитости. Напротив, всё её существо вибрировало какой-то странной, легкой энергией. Память о вчерашней бане жила в каждой клеточке приятной истомой и чистотой, будто её не вымыли, а заново собрали из более качественных материалов.

«Вот что значит настоящая баня, а не пятиминутный душ между проверкой тетрадей и педсоветом», – подумала она, с наслаждением чувствуя, как мысли текут ясно и плавно, без привычного панического фона «успетьбыуспеть».

Из-за занавески, отделяющей её угол, доносились запахи и звуки готовящегося завтрака: уютное потрескивание дров в печи, звонкий свист закипающего самовара и голос Кузьмы, бурчавшего себе под нос.

– …а ещё не говорят «завсегда»… правильно «всегда»… Ишь, грамотейка нашлася…

Маргарита Павловна улыбнулась. Её педагогическая душа была готова возразить даже сквозь дрему, но сегодня у неё не было на это охоты. Она накинула на плечи большой цветастый платок с кистями и вышла в основную горницу.

– Доброе утро, Кузьма. Доброе утро, Алёнка.

Домовой, возившийся у печи с чугунком, обернулся и на мгновение замер, уставившись на неё.

– О-о-о! Да ты, девушка, после бани Глафиры – хоть сейчас на портрет пиши! С лица светишься!

Сказал и покраснел. А Маргарита Павловна – нисколечко, будто привыкла по утрам такие комплименты принимать! Даже кокетливо так плечиком повела – вот что с женщиной баня, сарафан и платки расписные творят...

Алёнка, сидевшая на лавке и плескавшая в тазике с утренней росой босые ноги, весело закивала:

– Правда-правда! Как фонарик!

Сейчас она снова была в образе девочки.

Маргарита Павловна улыбнулась и села за стол, на котором уже стояли глиняные миски с дымящейся пшённой кашей и горами лесных ягод. Она томно поправила упавшую на лоб прядь:

– Ну, что вы… Это всё пар…

– Не скромничай, – отрезал Кузьма, ставя перед ней кружку с душистым иван-чаем. – Глафира знает своё дело. Она не только грязь смывает, она и душу протирает до блеска. Ну, как, готова к новому дню летописных трудов?

Завтрак проходил в уютной, почти семейной атмосфере. Маргарита Павловна, окрылённая своим новым состоянием, решила завести разговор на отвлечённую тему.

– Знаете, Кузьма, а ведь я тут подумала… У вас тут, в Заповедной, должна быть богатейшая культура. Я уже успела оценить архитектуру, – она кивнула на почерневшие от времени, но прочные брёвна избы, – и кулинарные традиции. А как обстоят дела с искусством? Вот, скажем, живопись, музыка, поэзия?

Кузьма, с шумом хлебая кашу, недоуменно поднял бровь.

– Искусство? А это что за зверь? У нас тут каждый своим мастерством промышляет. Кто ковры ткёт, кто на гуслях или, скажем, балалайках, играет, кто сказки сказывает… Это оно?

– Именно оно! – обрадовалась Маргарита Павловна. – Народное творчество! Фольклор в его живом, нетленном воплощении! А неужели у вас нет, скажем, картин?

– Картины? – фыркнул домовой. – А на кой ляд они, прости господи? Вот, скажем, выгляни в окошко – видишь? Лес, поле, небо. Это тебе не картина? Живая, дышит, пахнет. Или вот портрет. Ну, повесь я у себя на стене изображение Водяного. Так он же обидится! Скажет: «Ты что, Кузьма, на меня живого смотреть не хошь? Я вот, вон, из пруда каждое утро выползаю, любуйся!» Нет, с этим строго.

– Погоди, дядя Кузьма, а у Лазаря в лавке картин много! – вспомнила Алёнка.

Кузьма досадливо махнул рукой:

– Так то в лавке, для престижу больше, чтоб мужики, пока бабы сарафаны меряют, глаз услаждали...

Аленка с Маргаритой Павловной переглянулись, вспомнив намалеванных на ширме лешего и водяного. Обе засомневались, что эти картинки могут "усладить" хоть чей-то глаз...

– Но ведь должны же быть какие-то формы самовыражения! – не сдавалась учительница. – Вот, Леший, я слышала, стихи пишет.

Алёнка вдруг прыснула и, чуть не опрокинув тазик с росой.

– Ой, да! Про Марью Игнатьевну! Он ей в прошлое полнолуние берестяной свиток под сосну подбросил! Мы с русалочками потом читали! Сейчас принесу!

Она проворно юркнула в тёмный угол, к своему сундучку с девичьими секретами, и через мгновение вернулась с потемневшим от времени куском бересты, испещрённым кривыми, похожими на корявые ветки, буквами.

– Вот! Держи!

Маргарита Павловна с величайшим интересом рассматривала рукопись. Некоторые слова были явно выцарапаны с большим усилием, а в конце красовалась забавная рожица, вероятно, изображавшая автора. Маргарита Павловна откашлялась и с выражением начала читать:

– Ты не русалка, не царица,
Моя болотная девица.
Твой взгляд – как вспененна вода,
Меня с ума сводит всегда.

Твои власы – что тины прядь,
Их хочется рукой поднять.
А голос – словно вешний гром,
Что будит мой дремучий дом...

Она подняла глаза. Домовой слушал внимательно и шикал на Алёнку, которая хихикала, прикрывая рот платочком.

– «…Мы чаю с шишками попьём! И вечность вместе наша слаще, чем самый сочный червячок!» – вслух зачитала Маргарита Павловна финал стихотворения и не смогла сдержать улыбки. – Ну что ж… Искренне. Своеобразные рифмы, конечно… "Чащу-слаще"» еще ничего, а вот "попьём - червячок"… Но чувствуется порыв!

– Порыв? – проворчал Кузьма. – После этого «порыва» сова три дня из дупла не вылетала – смеялась. А кикимора, между прочим, плакала от умиления. Говорит, ради неё медведя за ульем послал. Женщины, они ведь не по рифмам судят, а по делам...

В этот момент дверь в избу с грохотом распахнулась, и на пороге возникла знакомая фигура в стоптанных лаптях, с помелом через плечо.