Сказка на вырост

Визит НЕвежливости Его Костяного Величества

Энтузиазм, царивший на поляне после удачного собрания, оказался недолговечным. Едва Кузьма успел притащить бочонок с квасом для празднования, а Баба-Яга — завести новую частушку, как воздух вдруг потемнел и промёрз. Птицы смолкли, цветы свернули бутоны, а с неба ни с того ни с сего среди ясного дня посыпались редкие снежинки. Вместо запаха хвои и мёда запахло остывающим пеплом и склепом.

Из-под корней старого засохшего дерева, стоящего поодаль, выползла мрачная процессия. Впереди шли двенадцать пар скелетов в ржавых кольчугах, отбивая такт берцовыми костями. За ними, восседая на носилках, сделанных из скрещенных костей неведомого исполина, ехал сам Кощей Бессмертный.

Он был до ужаса худ, одет в строгий, без единой складки кафтан угольного цвета. Лицо его напоминало пергаментный свиток, на котором кто-то небрежно нарисовал высокомерные брови и губы, сжатые в тонкую, недовольную нитку. На длинных пальцах, больше похожих на хищные когти, поблёскивали перстни с тёмными камнями, поглощавшими свет. Его появление было настолько бесшумным и быстрым, что даже бульканье Водяного замерло.

Кот Учитель, мгновенно снова обернувшийся в свой человеческий облик с моноклем, вздохнул и прошептал Маргарите Павловне:

– Ну вот, голубушка, пожаловал. Я же предупреждал. Готовьтесь, сейчас начнётся.

Кощей медленно, с театральным пафосом, сошёл с носилок. Его взгляд, холодный и тяжёлый, как глыба льда, скользнул по собравшимся, заставив даже Лешего невольно отступить на шаг, а Кикимору – спрятаться за его спиной.

– Меня… не пригласили, – с притворной скорбью произнёс Кощей. Его голос был похож на скрип несмазанной двери в склепе. – На столь важное для всей Заповедной мероприятие… меня, хранителя её древнейших артефактов и летописей, не позвали и сочли недостойным упоминания... Любопытно...

Воцарилась гробовая тишина. Даже Баба-Яга не нашлась, что ответить.

– Многоуважаемый Кощей… – начал Кот Учитель, делая шаг вперёд и пытаясь парировать удар дипломатией. – Мы просто не хотели беспокоить Ваше Бессмертие по таким… суетным поводам. Ваше время слишком ценно...

– Ценно? – перебил Кощей и иссиня-чёрным ногтем поправил складку на своем кафтане. – О, да. Оно бесценно, хотя у меня его больше, чем у вас всех вместе взятых. Однако свое вы бездумно потратили на обсуждение… второстепенных безделушек. – Он презрительно махнул рукой в сторону насупившейся Алёнки.

– Пока я "над златом чахну"... Тьфу, то есть теряю здоровье, собирая и систематизируя свидетельства былого могущества, вы … планируете открыть эту... ярмарку тщеславия!

– Это будет не ярмарка, а музей! – не выдержала Маргарита Павловна, выходя из-за спины Кота. Её учительское сердце не могло стерпеть такой несправедливой оценки. – Храм искусства и памяти!

Кощей медленно повернул к ней голову. Казалось, он впервые заметил её присутствие.

– А-а-а… Человечек. Пришелец из того мира, где память короче, чем жизнь комара. И что вы можете знать о нашей памяти? О нашей тоске, которая древнее ваших пирамид? Мой музей, – он с силой ударил себя в грудь, отчего его ребра гулко ударились друг о друга, – должен быть посвящён вечному! Искусству вечной жизни! И эффективному менеджменту подземных ресурсов! Вот что по-настоящему важно!

Леший неуверенно поковырял носком лаптя мох.

– Ну, Кощей, вечная жизнь, конечно вечная тема, а мне вот мои пни жалко… Они тоже искусство.

– Искусство первобытного хаоса! – отрезал Кощей. – В музее всё должно быть подчинено строгой логике, каталогизации и учёту! Никаких этих… эмоциональных всплесков, которые нас убивают...

Он начал методично воздействовать на умы, обращаясь к каждому.

– Водяной! Ты действительно хочешь, чтобы твой зал был рядом с… этой... Бабой? – он указал на Бабу-Ягу. – С её кричащими тряпками и дурацкими песнями? В твоем тихом омуте перевелись черти? Тебе не хватает визга и суеты?

Водяной задумался и неуверенно булькнул.

– Леший! А ты готов, чтобы твои «шедевры» из пней пылились в одном пространстве с бессмысленными блёстками русалочьей чешуи?

Леший нахмурился и заерзал.

– Кикимора! Твои… коврики… – Кощей брезгливо поморщился, – будут выглядеть жалко на фоне ковра-самолета!

Марья Игнатьевна чуть не расплакалась.

Кощей Бессмертный вёл свою атаку, как настоящий мастер подковёрных интриг. Он играл на самом больном – на самолюбии и амбициях. Проект музея, только что казавшийся таким прочным, начал трещать по швам.

Кот Учитель пытался парировать, но его доводы о «систематизации» и «культурном наследии» разбивались о ледяную стену кощеевой риторики, построенной на противопоставлении «высокого» и «низкого», «вечного» и «сиюминутного».

Маргарита Павловна наблюдала за этим, и её охватывало знакомое чувство бессилия, как в прошлом году, когда на педсовете два завуча с разными амбициями гробили её прекрасную идею факультатива по мировой художественной культуре. Она машинально полезла в карман за платком и наткнулась на прохладную деревянную оправу задушевного зеркальца.

«Свет мой, зеркальце, скажи… – отчаянно подумала она. – Ну дай же хоть какую-то подсказку! В чём его слабое место?»

Она украдкой, будто поправляя макияж, заглянула в потускневшее стекло. В нём сквозь привычный туман она увидела не своё отражение, а… Кощея. Но не того, что стоял сейчас перед ней, надменного и холодного, а другого. Очень старого и бесконечно одинокого. Он сидел на троне из черепов в огромном пустом зале и с тоской разглядывал какую-то потёртую, детальную схему, похожую на план грандиозного мавзолея. И в его глазах читалась не злоба, а неутолённая жажда признания. Страстное желание, чтобы кто-то наконец увидел в нем не Кощея-злодея, а Кощея-созидателя, архитектора, летописца.

Маргарита Павловна резко опустила зеркальце. Всё стало на свои места. Это была не злоба, а обида гения, которого не оценили. Обида вечного менеджера среднего звена в мире всемогущих арт-директоров.