Сказка на вырост

Ночь перед открытием

Вечерняя заря в Заповедной румянилась над верхушками леса. Она понемногу сменялась бархатной синевой, усеянной живыми подмигивающими огоньками звезд— теми самыми «окошечками», о которых Маргарите Павловне говорила Аленка. Воздух, ещё днём звенящий от криков и стука, теперь замер в благоговейной, почти торжественной тишине.

Почти готовый Музей Сказочного Искусства темнел в светлых сумерках. Он и правда выглядел фантастически. Сосновые стены, возведённые Лешим, пахли смолой. Лунный свет мягко ложился на причудливые узоры арки, украшенной Бабой Ягой, заставляя стёклышки незатейливых украшений переливаться холодным блеском. В луже Водяного, теперь гордо именуемой «Залом Водной Стихии», тихо булькал тот самый «гейзер», издавая весьма двусмысленные звуки, будто сам Водяной, скушав на ужин несвежего карасика, где-то поблизости его переваривал.

На специальном возвышении из пней, покоился ковёр-самолёт, слегка покачивая кистями, будто во сне. Везде, где только можно было их прилепить, привязать или поставить, красовались будущие экспонаты: свистульки, гусли, коврики кикиморы с кривыми петухами, и даже змеева голова от Кощея смотрела на всё это с немым изумлением.

Маргарита Павловна стояла, сжимая в руках уже несколько потрепанную пластиковую папку, и отчего-то чувствовала беспокойство. Все разошлись по домам — готовиться, отдыхать, наряжаться. Кот Учитель, свернувшись калачиком в сундуке-кассе, сладко посапывал. А она почему-то тосковала.

То была не усталость, а тревога, острая и давно знакомая. Та самая, что посещала её каждый год 31 августа. Целый день Маргарита Павловна предчувствовала, что идеально составленные планы уроков, продуманные до мелочей наглядные пособия и вера в то, что в этом году всё будет по-другому, разобьются, столкнувшись с реальностью первого учебного дня. И часто именно так и было! Она миллион раз убеждала себя, что это данность и не стоит так убиваться из-за того, что нельзя изменить, но все равно переживала.

Сейчас масштаб был иной: предстояло не провести не урок, а открыть музей всеми забытого волшебного мира. Нужен ли он людям? Захотят ли они приходить сюда? Увидят ли за этими кривыми стенами и нелепыми ковриками то, что видела она? Не покажется ли им это убогим балаганом? Вдруг человечество окончательно переросло сказки и не захочет к ним вернуться? Или не доросло до них, растеряв в долгом пути всю мудрость предков?...

Маргарита Павловна постаралась успокоиться и машинально прошлась вдоль «Свидетеля былого могущества» — того самого пня с ковриком. Потрогала шелковистую бахрому ковра-самолёта. Он вздрогнул и тихо звякнул крошечными бубенчиками, словно говоря: «Не сомневайся». Но сомнения душили.

И вдруг вслед за тоской и сомнениями её настигла волна ностальгии. Ей до зуда в пальцах захотелось написать что-нибудь мелом на доске, полистать книги в библиотеке, в конце концов, поговорить с портретом Достоевского! А дети?! Двадцать пять душ, ставших родными! Даже этого невыносимого Лукова, который, наверное, уже успел за эту неделю что-нибудь сломать или потерять, она сейчас хотела увидеть и обнять, как сына.

«Что я делаю? — пронеслось в голове. — Зачем я здесь? Они справятся и без меня. Там моё место, мои сражения с безграмотностью. Моя жизнь».

Рука сама потянулась к карману сарафана. Пальцы нащупали прохладную деревянную оправу задушевного зеркальца. Не глядя, она вынула его. Стекло было тёплым. Она подняла зеркальце и посмотрела в него, ожидая увидеть своё усталое, осунувшееся за неделю лицо и платок «под Солоху».

Но в зеркале было не её отражение. Туман, обычно клубящийся в глубине, рассеялся, словно кто-то протёр стекло изнутри. И она увидела… свой кабинет литературы. Тот самый, на втором этаже школы имени Павлика Морозова.

Картина была неподвижна, беззвучна, но абсолютно реальна. Вечерний луч заходящего солнца золотился на пустом столе учителя. На нём лежала ровная стопка тетрадей в зелёных обложках и учебник "Литература 7 класс". Рядом — пластиковая папка, как у нее, но пустая. На краю стола грустила забытая кружка с остатками остывшего чая. Портреты классиков. Всё именно так, как в тот день, когда она поскользнулась на лестнице.

Сердце ёкнуло. Ее искали? Подменили кем-то? Поставили 7 "Б" другого учителя?

Зеркальце в руке дрогнуло, изображение поплыло, изменилось. Волшебный помощник послушно отвечал даже на невысказанные вопросы.

Теперь она видела свой класс днём. Картинка ожила, будто видеозапись на смартфоне. За столом Маргариты Павловны сидела незнакомая женщина лет сорока со строгой причёской и в очках. Она что-то писала в журнале. "Совместитель!" — догадалась Маргарита Павловна. Она смутно помнила литератора из соседней школы: то ли Марину Ивановну, то ли Марию Сергеевну... Похоже, это была она. А за партами её 7 «Б»! Дети сидели непривычно тихие, грустные. Кто-то рисовал в учебнике, кто-то смотрел в окно, кто-то перешёптывался. Не было характерного гвалта, шевеления, ощущения бурлящего неудержимого жизненного потока, который она любила, хоть и ругалась порой.

А вот и Витька Луков. Как обычно, на "камчатке". Толкнул локтем соседа и, явно не боясь быть услышанным новой учительницей, громко прошептал:

— Ску-у-учно… При Марго повеселее было. Помнишь, как она про наши ошибки рассказывала? Ржали до слёз!

Сосед хмыкнул в ответ:

— Ага. Марго хоть строгая была, а эта…

Новая учительница подняла голову, бросила на них ледяной взгляд. Разговор стих. Картина в зеркале снова замерла, потом начала таять, как рисунок на воде.

Маргарита Павловна опустила руку с зеркальцем и шумно вздохнула: "Марго, значит? Вот я вам покажу, кто тут Марго!" Но на сердце почему-то было радостно. Её помнят. По ней скучают. Даже этот оболтус Луков. Значит, в их памяти не только красные чернила в тетрадях, но и понимание, что строгий учитель лучше равнодушного...