Сказка на вырост

И сказка продолжается...

Музей Сказочного Искусства Заповедной заработал. Со стороны он по-прежнему выглядел довольно хаотичным, но шли неделя за неделей, а поток людей — сначала робкий ручеек, а потом и полноводная река — не иссякал. Люди приходили сюда не только поглазеть на диковинки. Их влекло ощущение чуда, отголоски детства, они приходили на поляну к волшебному дубу затем, чтобы на миг поверить: мир все-таки шире, сложнее и добрее, чем кажется в суете будней.

И с каждым восторженным взглядом, с каждым удивленным возгласом «Неужели такое бывает?» Заповедная крепла. Черта — граница между мирами, до недавнего времени плотная и непроницаемая, теперь становилась тоньше и не столько разделяла, сколько соединяла царства людей и сказок. Она походила на полупрозрачную занавесь из утреннего тумана: сквозь нее проступали очертания другого мира, и при желании в нем можно было оказаться. Сила эта шла не от страха или суеверий, а от чистого, почти забытого чувства — живого жадного интереса.

Маргарита Павловна больше не разрывалась между двумя домами. Она нашла точку равновесия — тот самый мост, на котором можно было стоять, чувствуя под ногами твердь обеих реальностей. Ее жизнь обрела новый головокружительный ритм. Утром она могла стоять у школьной доски в своем неизменном строгом костюме, с мелом в руках, разбирая с 6 «Е» правила постановки ударения.

— Запомните, дети, — говорила она, и в ее глазах мелькала тень улыбки, — произношение, как и волшебство, требует точности. Одна ошибка — и каменный зАмок может превратиться в железный замОк. А это уже совсем другая история. Вот я вам сейчас расскажу, как Баба Яга однажды перепутала ударение в слове и вместо микстуры от головной боли приготовила любовное зелье. Иван-царевич, который накануне в бане угорел, выпил его и, сам не понимая почему, три дня, плача от головной боли, собирал букеты ромашек и носил их к избушке на курьих ножках, пока я не купила ему в нашей аптеке упаковку "Аспирина".

Дети, особенно Витька Луков, слушали ее, раскрыв рты. С Маргаритой Павловной что-то произошло. Она оставалась такой же строгой, но … с ней стало интереснее. Ее примеры были какими-то нестандартными, словно из другой жизни.

А уже после обеда, сменив пиджак на удобный сарафан и повязав платок «под Солоху», Маргарита Павловна встречала у волшебной арки группу горящих любопытством посетителей.

— Добро пожаловать в Заповедную, — звучал ее уверенный голос. — Прошу не трогать экспонаты без разрешения, не кидать в пруд булки (русалки — не утки, их хлебом не выманишь) и помнить, что частушки Бабы-Яги могут содержать обсценную лексику, поэтому для детей предусмотрены волшебные наушники с трансляцией хора лягушек. Начнем нашу экскурсию с Зала Лесного Фольклора, где представлены уникальные ландшафтные инсталляции…

Тетради она проверяла по вечерам в кабинете Кота Учителя при свете волшебного светлячкового фонаря, бросавшего на стены танцующие зеленоватые тени. Красная паста в ее ручке светилась в полумраке. Иногда на полях особенно безнадежного домашнего задания рядом с ее пометкой появлялся аккуратный оттиск кошачьей лапки и непонятный, но красивый начертанный вязью знак. Кот утверждал, что это древнее заклинание, привлекающее внимание к ошибке и помогающее не повторять ее вв будущем.

— Педагогическое ноу-хау, — с важностью говорил он, вылизывая лапу. — Эстетическое воздействие на подсознание. Ваши дети, голубушка, скоро начнут писать каллиграфически, просто чтобы не портить вид страницы.

Их с Котом отношения были странным танцем взаимного уважения, профессионального содружества и глубокого и трепетного чувства, которому Маргарита Павловна боялась дать название. Кот по-прежнему мог быть надменным красавцем во фраке, читающим ей стихи у пруда под аккомпанемент выдрессированных Кикиморой лягушек, а мог становиться большим теплым домашним животным, мурлыкающим рядом, пока она составляла планы уроков. Он называл ее «коллегой» и «голубушкой», а в его зеленых глазах, когда он смотрел на нее, лучилась такая нежность, что у Маргариты Павловны перехватывало дыхание и немели кончики пальцев. Они не говорили о чувствах вслух. Слишком многое стояло между ними: разные миры, разное происхождение. Но этот молчаливый диалог взглядов, готовность быть рядом и в моменты триумфа, и в часы усталости были красноречивее любых слов. Маргарита Павловна испытывала трепет при мысли, что, возможно, вот она — родственная душа, которую она тщетно искала в мире людей. "Ох, не зря я хотела завести кота," — думала она, улыбаясь и краснея.

Судьбы других обитателей Заповедной тоже сложились, как узор в волшебной трубе из лавки Лазаря Марковича Забытых-Диковинок, которую он именовал мудреным словом "калейдоскоп".

Кощей Бессмертный оказался прирожденным менеджером и архивариусом. Его «Склеп Вечной Мудрости и Системного Анализа» (по-простому «Кощеев Кабинет») стал местом паломничества для ученых-фольклористов, историков и даже парочки финансистов, пораженных безупречностью древних учетных свитков.

Кощей, облаченный в мантию Почетного Хранителя, с наслаждением проводил экскурсии по своим бесконечным архивам, демонстрируя схемы эффективности добычи волшебных ископаемых при царе Горохе и графики убывания магической энергии в XIX веке. Он перестал чахнуть над златом — теперь он им гордился, систематизировал и выставлял в витринах с подробнейшими этикетками. Обида сменилась ощущением полезности, он стал более открытым и общительным. Его даже видели однажды сухо похлопывающим по плечу восхищенного аспиранта какого-то известного за Чертой института. С недавнего времени по Заповедной пронесся слух, что известный банкир пригласил Кощея консультантом по сбережениям частных лиц, чего ни в мире Яви, ни в мире Нави отродясь не бывало!

Кикимора Марья Игнатьевна и Леший пережили бурный роман, полный ссор из-за ревности и неожиданных подарков в виде трогательных стихов. Со временем их отношения выровнялись и окрепли. Леший, вдохновленный успехом музея, открыл при нем мастерскую «Стопами Фидия" и учил людей создавать обережные фигурки сказочных существ и лесных животных. Марья Игнатьевна же стала главным дизайнером сувенирной лавки. Ее коврики из тины и паутины с кривыми, но удивительно душевными петухами и сердечками расхватывали, как горячие пирожки. Они с Лешим теперь жили в уютной избушке на самой границе леса и болота, и по вечерам, сидя на крылечке, он читал ей новые, уже более складные стихи, а она, краснея, вышивала ему новые портреты — уже менее кривые.