Сказка наоборот, или как Сергей ведьмой стал

Глава 8

Весь день Селена просидела в своей спальне, и чувствовала, что её терпение подходит к концу. Беспомощность душила сильнее, чем шлейф от пролитых в коридоре духов.

Весь этот день прошёл в унизительном ожидании. Она проснулась от непривычного шума: тяжёлого топота стражников по мрамору, резких окриков, звона доспехов. Когда перепуганная Аглаида наконец ворвалась с вестью об исчезновении мачехи, первой мыслью Селены было осознание, что теперь всё не будет, как прежде. Привычный мир сломался, теперь всё изменится.

Потом последовали часы бессмысленной, почти оскорбительной беготни. Её покои, как и все остальные, обыскивали с пола до потолка. Грубые мужские руки в кожаных перчатках шарили среди её личных вещей, за занавесями, будто Диинэ могла спрятаться в её сундуках или шкатулках с драгоценностями. Отец, всегда такой сдержанный и царственный, метался по коридорам, его, обычно спокойное лицо, было искажено яростью, а в глазах светился животный страх.

Селена пыталась подойти к нему утром, желая утешить, поговорить и понять план действий, но он отмахнулся, даже не взглянув, словно перед ним была надоедливая муха. После полудня она повторила попытку, уже с холодным достоинством — он лишь рявкнул: “Не время, дочь!” — и скрылся за дверями Совета в обществе воеводы Горяина и хитрого, как лиса, советника Малтия.

Теперь за окном сгущались сумерки. Беспорядочный шум сменился гнетущей, наэлектризованной тишиной. И Селена чувствовала, что это затишье перед бурей. За дверями комнаты уже не бегали — крались. Шёпот в коридорах стал казаться зловещим, шипящим, словно яд сочился сквозь щели в дверях. Слуги, которые ещё вчера почтительно ловили её милостивые кивки, теперь скользили взглядом мимо, мгновенно отводя глаза. В них читалось не просто смятение, а настороженность и смутная, но отчётливая подозрительность. Исчезновение царицы словно развязало какой-то невидимый узел, и Селена ощутила, как почва уходит из-под её статуса.

“Что же могло с ней статься? — спрашивала себя Селена, но не находила ответа. — Может с ней что-то случилось? Да нет, не может быть, — упрямо твердила она себе. — Мачеха просто заблудилась. Ушла в ночной сад и…”.

Но сама мысль казалась смешной. Диинэ, эта гордая пава, брезгливо отряхивающая платье от утренней росы, — заблудиться в собственном саду?

Сердце ёкнуло от нового, острого страха. А если с ней что-то случилось по-настоящему? Если её похитили? Или… Селена не решалась додумать. Она встала и, накинув лёгкий шёлковый плащ, бесшумно выскользнула в коридор. Надо было найти отца. Попытаться ещё раз поговорить. Узнать, что он думает. Успокоить его.

Тронный зал был пуст, но низкий гул голосов доносился из-за резных дубовых дверей Совета. Селена прижалась к холодному камню рядом с приоткрытой дверью. Голос отца, обычно уверенный и бархатный, был сдавленным, полным невысказанной ярости.

— …обыскать каждую берлогу! Вытрясти эту нечисть из всех нор! Кто видел последней? Кто подходил к покоям?

— Ваше Величество, — заныл знакомый скрипучий голос советника Малтия, — помимо явной нежити, есть и те, кто с нею общается. По неведению или по злому умыслу. Слухами полнится, что царевна…

Селена замерла, вжавшись в стену.

— Моя дочь не имеет к этому отношения! — рявкнул царь, но в его тоне прозвучала неуверенность.

— Конечно, конечно, — поспешно затараторил Малтий. — Но её милосердие к тварям лесным известно. И няня её, Аграфена, травница старая… Говорят, по ночам в лес ходит, знается с кикиморами… А где травища, там и колдовство недалеко. Может, ненароком, словечко обронённое…

В голове у Селены зазвенело. Они сводили всё к простой и страшной формуле: лес = нечисть = зло. И рядом с этой формулой теперь стояло её имя и имя милой, беззубой нянюшки, которая поила её ромашковым чаем.

— Прикажите начать с рассветом, — настаивал другой голос, хриплый, принадлежащий воеводе Горяину. — Прочешем чащу. Кого найдём — на дыбу. Заговорит лесная мелочь. А травницу — к допросу. Всю правду выбьем.

Ледяная волна прокатилась по спине. “Выбьем”. Это слово вонзилось в сознание, как заноза. Она представляла себе хрупкие, будто из сухих прутиков, руки няни, её добрые, выцветшие глаза. Представляла Лешего, который лет десять назад вывел её, заплутавшую, на тропинку к дворцу. Он тогда скривил свою древесную пасть в подобие улыбки и сунул ей в руку сморщенное лесное яблочко: “На, дитятко, не плачь. Топай домой”.

Их будут пытать. Из-за неё. Из-за того, что она, дочь царя, слишком добра и любит лес.

Мысли метались, как пойманные птицы. Объяснить отцу? Он сейчас не услышит. Его ослепили гнев и страх. Заступиться за няню публично? Это только подтвердит подозрения Малтия.

Оставался один, отчаянный путь.

Она оттолкнулась от стены и, подобно тени, помчалась по коридору обратно. В опочивальне сбросила шёлковый плащ, накинула поверх тонкой сорочки самое простое платье, из тех, что носили дворцовые служанки в межсезонье. Наспех заплела волосы в тугую, неброскую косу. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

“Я не ищу мачеху, — чётко проговорила она про себя, завязывая кончики простого платка. — Я иду, чтобы остановить безумие. Надо их предупредить. Сказать, чтобы бежали. Спрятались.”

Селена приоткрыла дверь, оглянулась. Коридор был пуст, словно сама судьба давала ей шанс. Ловко, знакомыми с детства тропками, она миновала внутренний двор и прокралась на конюшню. Старый конюх Селифан дремал на лавке у входа.

— Селифан, — шепотом позвала она. — Мне нужна лошадь. Тихая. Сейчас.

Старик вздрогнул, глаза округлились.

— Царевна?! Да вы в уме? Ночь на дворе!

— Это вопрос жизни и смерти, — в её голосе прозвучала сталь, которой она сама в себе не знала. — Седлай Ветерку. И молчи. Если спросят — скажи, я приказала под страхом опалы.

Она не привыкла приказывать, но сейчас это сработало. Через десять минут низкорослая, смирная кобылка Ветерка, любимица Селены с детства, была готова. Царевна вскочила в седло, не используя подножку, как учил её когда-то старый конюх.