Сказка о любви

Глава 7

В институт она пришла в длинной черной юбке, красном свитере и полусапожках на каблуках. Такой ее никто раньше не видел, да и она нечасто видела себя такой. На улице ветрено, и тяжелая ткань юбки путалась в ногах, но как ни странно, это не причиняло неудобств. Привыкнуть можно.
После занятий она приехала к подруге в парикмахерскую. Лена ждала ее: они договорились еще вчера по телефону. Наконец-то срезать сеченые концы и надоевшие длиннющие лохмы! Полчаса – и красавица. Лена сразу заметила смену имиджа и сказала, что подруга отлично выглядит.
Он как-то сказал, что ему нравится ее внешность, и ее это удивило – вроде она далека не только от сексуальности, но и от женственности.
— Короткие юбки, декольте и шпильки — это вовсе не значит сексуально.
— А что сексуально?
Оказалось, тонкое запястье с массивным браслетом, когда рукав шерстяного свитера или мужской рубашки чуть закатан. Завитки волос, выбившиеся из высокой прически. Серебряный ручеек цепочки вокруг тонкой шеи. Джинсы с высокой талией, которые носили в девяностых. Узкие щиколотки. Аромат, который чувствуешь не дальше, чем в трех сантиметрах.
— Можно выглядеть совсем не женственно в кружевном платье – одежда вообще не при чем. Дело в женщине. Если она остается женщиной в драных джинсах и толстовке с капюшоном – это сексуально.
Ей вдруг захотелось вытащить на свет Божий эту женщину, которой она запрещала себе быть, не умея найти компромисса между силой и мягкостью, целеустремленностью и гибкостью. Ту женщину, которую он в ней разглядел.
Едва она оказалась дома, раздался телефонный звонок.
— Угадай, за какую фразу Чеда Крюгера можно обожать? – невеселый голос в трубке.
— I felt like shit when I woke up this morning, — предположила она.
— Умница! Так вот, проснулся я, почувствовал себя этим самым… и ушел с работы. Никогда не умел интересно рассказывать.
— Как ощущения? – она присела на стул в прихожей.
— Трудно описать пристойными словами. Я только заявление написал, а так еще неделю буду горбатиться. И в конце недели обязательно поеду к родителям, пора за ум браться. А как ты?
Она по привычке брякнула «нормально», хотя и не поняла вопроса. Да и что в ее жизни нормального, кроме нового ощущения себя привлекательной, с которым расстаешься, переодевшись в домашние шмотки и стерев лак с ногтей?
— «Нормально» — это на троечку. Может, встретимся и расскажешь подробнее?
Не хотелось язвить по поводу взаимного потребления, корысти и прочего. Потребителем стала она – не мизантроп и не социопат, а просто не с кем и некуда пойти.
— Только не в кафе.
— А где?
— На крыше.
Он помолчал полминуты, а потом спросил, на какой.
— На моей. Давно там не была. Оттуда ты точно не убежишь!
— Уже темнеет и холодно, что там делать?
— Дышать! Оденься потеплее и вперед.

Она живет за городом, поэтому ему представилась возможность отдохнуть от шума и суеты, послушать тишину, которая, казалось, навек исчезла из его жизни. Снизу доносились вопли ребятишек, лай собак, изредка проезжала машина, но зато отчетливо слышны шаги прохожих, голоса и даже слова.
Она сидела на краю, свесив ноги в пугающую пустоту. Он уговаривал, чтобы она так не делала, но она только смеялась. Ветер грозился вот-вот сдуть с крыши. Теплый свитер и кожаная куртка не спасали. На западе догорало холодное осеннее солнце, золотя металл на крышах соседних домов.
Он сел рядом с ней и, подумав несколько секунд, тоже свесил ноги за край.
— Ты не боишься высоты? – спросила она.
— Не знаю, — улыбнулся он, — пока вроде нормально, суицидальных мыслей не возникло, и голова не кружится.
— Знаешь, я скучаю по своим впечатлениям от первой вылазки сюда, — она взглянула на заходящее солнце.
— Расскажи.
— Мне было шестнадцать. Начало июня, занятия в школе закончились, экзаменов не предвиделось. Мы с подругой выбрались сюда около шести вечера. В сердце отгорела старая любовь, а новая еще не нагрянула, поэтому было легко и спокойно, только в голове куча философий. Я тогда «Фауста» читала, потом Ремарка, потом «Мастера и Маргариту»… как тут не пофилософствовать! И вот, открыли мы этот скрипучий люк, и свет, заливший чердак, показался мне таким ярким, словно рвал тьму в клочья. Ровное открытое пространство, нет стен, хотя все еще дом. И ветер! с запахом лета и полной приключений жизни, которую я тогда любила и ждала чего-то хорошего… ветер, пьянящий, как молодость, ерошил волосы, смеялся вместе с нами, подслушивал наши мысли, танцевал. И мы неустанно восхищались небом. Таким оно было ярко-синим, близким — рукой достать и почувствовать прохладу. В нем какое-то обещание… или обещание чего-то. Ни фига мы не понимали чего. В сердцах что-то было, наверное, а не в ветре, да и крыша тут не при чем.
Он слушал ее, закрыв глаза, то ли вспоминая свои шестнадцать лет, то ли рисуя в воображении картину того летнего дня, пытаясь представить все как можно ярче.
— Как ты выглядела тогда?
— Почти как сейчас, — улыбнулась она, — только в клетчатой рубашке, серых штанах с карманами и в белых кроссовках. Волосы были короче. И лицо наивнее. Сразу не поймешь, пацан или девчонка. А у тебя такие воспоминания есть? Я имею в виду такие, о стирании которых сожалеешь.
— Есть, конечно. Жалко, что чувствовать стал не так остро и видеть все не так ярко, даже в прямом смысле. То каждый нерв реагировал на какое-то ощущение, впитывал жизнь каждой клеточкой, а сейчас – как через вату. Живешь и ладно, случилось что – так и должно быть. Ничего больше. И дальше будет только хуже.
— Да уж, оптимизьм…
Ему вспомнилась девушка, в которую он был некогда влюблен. Сейчас он понял, что влюбился в идеал, который наложил на существующий образ. Он не видел ее года три. Стал забывать ее голос, походку, смех, запах, жесты – все, от чего раньше сходил с ума. Как ему нравилось снова и снова представлять себе ее хрупкую высокую фигуру, кудрявые темные волосы и бледное лицо, особенно когда она улыбалась. Вспоминать ее немного театральную манеру говорить, играя интонацией на всех ладах, картинно жестикулируя. Он ненавидел театральность, но почему-то в этой девушке она казалась естественной. Как ему нравились черты ее лица – высокий лоб, тонкий прямой нос, задумчивые светлые глаза! И как удивило его, что он давно не вспоминал ее и не хотел этого. Память услужливо забросала воспоминания какой-то мишурой, чем-то суетным и пустым. Ну и что с того, что у нее теперь семья и что она вообще никогда его не любила? Что с того, что и он жажду любви выдал за любовь? Разочарование причинило ему боль. Он тогда не осознал, что как человек она его изначально не привлекала – он не влюбился бы в надменную выскочку, какой она оказалась, хотя это обусловлено трудным детством и «защитной маской». Его тошнило от этих масок, и он всерьез надеялся сорвать ее своей любовью, увидеть ее настоящее лицо, которое, разумеется, должно быть прекрасным… но получилось так, что он еще больше испортил ее. Не сбил спесь, а уверил ее в собственной исключительности. После утраты иллюзий ему стало по-настоящему больно. Больно видеть, как она обходилась с друзьями, доводила до слез родных и считала, что ей все что-то должны. Безусловно, она талантлива, но не больше, чем другие молодые люди, пишущие стихи, сочиняющие рассказики, играющие на пианино или еще на чем-то… в глубине души она так и осталась закомплексованной девчонкой, сколько бы пыли в глаза не пускала.
Влюбленность многому научила его, но некоторые уроки ему совсем не нравились. Она научила не ждать от людей хорошего и ничему не удивляться. Научила его, и так-то скрытного и недоверчивого, замыкаться еще больше и никому не доверять. Научила не обращать внимания на первое впечатление и на слова, которые часто оказывались пустой болтовней. Хотя, было и много положительного – накал чувств он охотно пережил бы снова. Вряд ли в дальнейшем испытает нечто подобное.
— Не знаю, стоит ли тебе говорить… — начал он.
— Вот так всегда: сначала говорят, потом думают. Если эту фразу произнес, значит, точно будешь говорить!
Постулат его развеселил потому, что не лишен справедливости.
– Я стал забывать человека, которого забывать не хотелось. Точнее, сам образ и те чувства, которые этот образ во мне поднимал. Как муть со дна, понимаешь? Увидел – бац, чувства как нахлынут!
— Твоя любовь?
— Влюбленность. Только память служить отказывается. Видимо, правду говорят – с глаз долой, из сердца вон.
— Значит, точно влюбленность, — кивнула она.