Сказка о том, как мудрец дураком стал

Лисёна жила свою обычную прекрасную жизнь. Мир вокруг был устроен правильно и разумно. У неё был свой человек, которого она сама обучила разным тонкостям. Его обязанности были просты, но если он не справлялся, то Лисёна мягко указывала ему на ошибки.
Когда Лисёне было надо, он бесшумно наполнял миску. В остальное же время двуногий смиренно сидел в углу и не смел навязываться со своими нежностями, пока у неё не возникала потребность пригладить шубку. Стоило ей подойти к двери и требовательно пошевелить усами, служитель тут же подбегал и открывал перед ней дверь, выпуская повелительницу подышать свежим воздухом и отведать свежей зелени.
Лисёна очень ценила это безупречное мироустройство. Сама она почитала себя существом высшего порядка, истинным созерцателем. Большую часть дня проводила в глубокой медитации на подоконнике, слушая внутреннюю тишину. Чтобы этот заведённый порядок никогда не разрушился, она вела строгий учёт своей жизни. Каждую ночь, втайне от своего преданного, она доставала из-под половицы пухлую тетрадь и вносила туда самые важные мысли, которые вселенная ниспослала ей во время практик.

"Пока солнечный луч перемещается по подоконнику, истинный мудрец следует за ним незаметно для окружающих. Так сохраняется тепло и внутренний баланс. При этом важно помнить, что подоконник не безграничен, как сознание практикующего"

"Если долго смотреть на муху на стекле и не щелкать зубами, муха улетит сама. Мир убирает лишнее без нашего участия."

"В мире все устроено справедливо. Ворона за окном не имеет человека, потому как недостойна."

Когда настало время трансформировать накопленное спокойствие в действие, другими словами — указать прилетевшему голубю на его истинное место в пищевой цепочке, Лисёна скользнула за дверь. Охота для неё не была банальной погоней за едой. Это был священный ритуал и высшая точка концентрации. Голубь — жирный, серый и совершенно неосознанный — топтался у дороги, бессмысленно поглощая мелкие камешки. Его суетливость нарушала общую вселенскую гармонию.
Лисёна начала практику слияния с ландшафтом. Она прижалась к сырой земле, став плоской, как тень. Каждая мышца её тела превратилась в натянутую струну. Лисёна переставляла лапы, словно танцевала великий танец духа, не задев ни единой прошлогодней травинки. Дыхание её замедлилось. Разум очистился от лишних мыслей. Осталась только цель. Лисёна замерла, слегка покачивая бедрами для идеального баланса. Она уже видела себя, победно несущей своему человеку трофей для достойного восхваления.
Пора!
Прыжок...
И в этот миг тишину разорвал громкий издевательский смех Вороны:
— Крра-хха-хха!
Одумавшийся голубь беспорядочно захлопал крыльями и взлетел, как раз когда великая охотница уже готова была сцепить на его шее клыки.
Не поймав добычи и не удержав баланса, Лисёна по инерции прокатилась чуть дальше и распласталась посреди мерзкой холодной лужи, оставшейся после ночного дождя.
Той ночью в дневнике появилась запись:

«Если мир не готов постичь красоту твоего порядка, гордо отряхни лапы от лишнего и иди дальше, не обращая внимания на смех злопыхателей.»

В один из дней человеку нужно было пополнить запасы, так как та еда, что с кроликом, закончилась, и приходилось перебиваться той, что с говядиной.
Служитель открыл форточку для свежести и ушёл, а Лисёна достала свои записи, дабы освежить память. Она разложила тетрадь на полу, тщетно пытаясь расправить когтем помятые страницы. Но стоило ей погрузиться в чтение, как мироздание вновь ниспослало озарение: человек ушёл слишком поспешно. А когда прислужники суетятся, они совершают ошибки. Лисёне необходимо было пойти на кухню и проверить, не оставил ли тот чего-нибудь на столе. Она была уверена, что это испытание плоти от вселенной.
Если на столе лежит кусок мяса или манящий шуршащий пакет, истинный созерцатель должен просто пройти мимо, продемонстрировав абсолютное презрение к мирским соблазнам. Ну, или в крайнем случае, просто понюхать находку, чтобы подтвердить своё превосходство над низменными побуждениями.
Лисёна с достоинством удалилась на кухню, оставив раскрытый дневник прямо на полу посреди комнаты. Стол был в порядке. И когда Лисёна вернулась, то не нашла свое сокровище на прежнем месте. Она заметалась по комнате, испуганно перепроверяя самые потаенные уголки. И лишь когда с забора раздался противный вороний смех, она догадалась, куда делись её записи. Лисёна выскочила в открытую форточку, но ворона уже перелетела на березу. Воровка уселась на самой верхушке и начала читать дневник, то и дело прерываясь хохотом.
Глаза Лисёны сузились, и внутри созрело намерение исключить эту серую наглость с горизонта видимости навсегда.
«Попадись только мне, ящерица пернатая, — подбадривала себя охотница, карабкаясь по берёзе, — мигом в обычную превратишься...»
Уже был слышен хриплый голос птицы:
— Если увидишь что-то некрасивое, — читала она, — покажи служителю, что это... аххххааа-хаха... надо закопать... Я не могу... Хха-ххаа... Ну нельзя же так смешить... Ххе-хе-хеееее.... со временем он проникнется твоим чувством прекрасного и сам будет делать все необходимое.
Несмотря на своё состояние, ворона не теряла бдительности, и как только Лисёна подбиралась ближе, она перелетала на ветку выше. Ярость охотницы росла с каждым рывком вверх, крепла с каждым вылетевшим звуком из поганого клюва.
Наконец вороне стало просто некуда больше перелетать. Она оказалась на самой макушке дерева, которая колыхалась от одного птичьего дыхания.
Лисёна победно завыла. Расстояние сократилось до одного финального броска, охотница уже почти схватила мерзкую тварь когтями за хвост… Но добыча легко вспорхнула в воздух, насмешливо сверкая черными бусинками глаз. Лисёна, повинуясь охотничьему инстинкту, полетела следом. Вот только не вверх, а вниз.
Земля стремительно неслась навстречу. Ветки берёзы больно хлестали по бокам, срывая остатки величия.
"Конец моей прекрасной шкурке,— успела подумать Лисёна между двумя особо толстыми ветками,— ладно хоть я еще ни одной своей жизни не израсходовала."
Она зажмурилась, прижала уши и приготовилась к жесткому удару об асфальт, но его не последовало.
Вместо этого она мягко, словно на пуховую перину, приземлилась четырьмя лапами в толстую подушку прошлогодних листьев. Лисёна открыла глаза, отряхнулась и удивлённо огляделась. Вокруг не было ни дома, ни привычного забора, ни берёзы, только перекресток на опушке дикого леса.
У распутья стоял камень.
— Налево — к Мосту Выбора попадёшь,— прочитала Лисёна себе под нос, — направо — в Гряду Одиночества упрёшься. Прямо пойдешь — к Замку Успеха выйдешь.
Может, хватит на сегодня испытаний духа? Там уже, наверное, и человек вернулся с припасами. Лисёна принюхалась, но домом и не пахло, только уловила едва различимый знакомый запах мерзкой воровки. Шерсть на загривке моментально вздыбилась. Она повернулась на запах и обнаружила, что надпись, указывающая прямую дорогу, была вытесана в камне, но зачеркнута поверх корявой царапиной, как будто кто-то клювом водил. Итогом исправления стало «прямо пойдешь — в дураках останешься».
Лисёна так громко зашипела от бешенства, что чуть не закашлялась.
«Ну погоди, ворона сутулая! Доберусь я все-таки до тебя!» — решительно бурчала путешественница, шагая по желтой дороге прямоезжей-прямоходячей, которая к замку вела.
Долго ли, коротко ли шла она — неизвестно. Кошки считать умеют, но не любят.
По правую лапу от дороги выстроилась светлая роща, то и дело норовившая обнять Лисёну еловыми лапами. Созерцательница-без-страха-и-упрека шла, высоко задрав хвост, пока не увидела в темноте среди ветвей что-то неестественно белое. Приблизившись, она поняла, что это ни что иное, как листок, выдранный из её дневника. Обрывок бумаги был наколот на сухой сук довольно высоко.
Забыв про осторожность, Лисёна в три прыжка забралась наверх, схватила свои безупречные каракули и прижала к сердцу.
— То-то же... — глубокомысленно пробубнила она невзгодам, обрушившимся на нее из-за противной насмешницы, и засобиралась вниз, но... замерла ни жива ни мертва. Оказалось, что спускаться с такенной высоты она совсем не умеет. Не знает, куда какую лапу поставить, не представляет, как когти от коры оторвать. Ни назад не шагнуть, ни вперед не податься. Великий созерцатель вселенной сидел на суку, намертво вцепившись в дерево, и совершенно не знал, как теперь возвращаться к своему идеальному мироустройству.
Сидит Лисёна на суку. Пониже сука́ — сук, повыше сука́ — сук, а спасения как не было так и нет. Час проходит, другой проходит— не знает кошка, что делать надобно. Вот уж солнце к закату близится. От тоски Лисёна задрала мордочку вверх и завыла дурным голосом что есть мочи. У столетних елей ажно шишки посыпались.
Вдруг, откуда ни возьмись — летит по небу ненавистная птица. Ворона опустилась на соседнюю ветку и смотрит на Лисёну то правым глазом, то левым. Кошка злится, но больше не ловит, свалиться боится.
— Чё орёшь? — спрашивает Ворона Лисёну.
— Как мне не орать? — отвечает та, — из-за тебя я тут оказалась, да слезть не могу.
— Ну, коли из-за меня ты здесь, — говорит Ворона, — то я тебя и спасу.
Схватила серая Лисёну за шкирку да и потащила прочь. У кошки со страху даже крик из горла не лезет.
Когда земля совсем близко была, Лисёне уже не так страшно стало. Дар речи тоже к ней обратно вернулся.
— Куда ты меня тащишь?! — завозмущалась, заворочалась, так что хвост туда-сюда ходуном заходил.
Ворона, не выпуская шкурки Лисёны из когтей, лишь скосила на неё чёрный глаз и спросила:
— А куда тебе надобно?
— Домой мне надобно. Только дневник верни сначала, — потребовала кошка, — а потом сразу домой вези.
— Ишь какая шустрая,— хохотнула ворона,— вот дочитаю, и тогда подумаю, возвращать ли... Мне ещё до конца прочесть надо, вкусить, так сказать, твоей мудрости. Дюже ты душевно пишешь, то и дело за душу берёт, да за живот хватат,— уже откровенно ржала ворона, что твой конь.
Не стерпела Лисёна, изловчилась, чтобы поймать эту нахалку наконец. Ворона не удержала её, да и выпустила. Плюхнулась кошка в реку и утонуть бы ей в этой реке, да некогда. Лапы плывут, к берегу загребают. Тоже видать жить хотят. А река несет тем временем кошку к водопаду. Вот-вот Лисёну по острым уступам размажет.
Вода ревёт, пенится, о скалы бьётся. Но видно, хранили ещё Кошку её девять жизней. Перед самым обрывом, где водопад силу набирал, торчал из воды плоский гладкий камень . Накрыло Лисёну волной, да на тот камень и выбросило. Вцепилась она в скалу всеми когтями, а вокруг неё вода стеной стоит. Спаслась Кошка, да только застряла посреди бушующего потока, ни взад ни вперёд двинуться не может, ни лечь ни сесть не получается.
Увидела ворона сверху, что Лисёна в речной ловушке оказалась, решила ей корягу подтащить, чтобы кошка, как по мосту, на сушу вышла. Из последних сил притянула к камню самую большую ветку, что утащить смогла. Да обессилела, сама в воду рухнула. Крутит её поток, ко дну утягивает, а плавать-то птицы не умеют.
Посмотрела Лисёна с камня — а спасительница её сама тонет, из воды только клюв на мгновение показывается.
И тут проснулся в Кошке истинный Монах. Не тот, что в тишине на окне сидит да грехи чужие считает, а тот, в ком сердце полно сострадания ко всему живому. Приподнялась Лисёна на лапах, вытянулась струной над водой бушующей и заговорила голосом тихим, да сильным, будто древнее заклинание читала:
— Сила моя в покое, да не в бездействии. Дух мой стоек, да рука… то есть лапа — крепка для ближнего. Отрину страх свой ради жизни твоей.
Сказала так Кошка, зацепилась крепко задними лапами за камень, а переднюю лапу далеко над водой протянула — прямо туда, где крыло чёрное из пены показалось.
Вытащила Лисёна Ворону из кипящей пены, да к сердцу своему горячему прижала. Дрожат обе, шевельнуться не смеют.
— Держись за меня! — велела кошка голосом твёрдым. — Держись, что есть мочи, коли жить хочешь!
Посадила Кошка мокрую птицу себе на загривок. Ворона еле дыхание перевела. Сама — что твоя курица мокрая, не до шуток ей теперь. Вцепилась когтями в кошачью шерсть, а клювом ухватилась за ухо спасительницы.
Огляделась Лисёна — кругом стихия ревёт, брызги глаза застилают, а единственный путь на сушу лежит через острые, скользкие каменные зубья, что из воды торчали. И начала она свой обратный путь, равного какому ни в сказке сказать ни пером описать. Прыгнет Кошка на один уступ — камни из-под лап со свистом в водопад летят. Прыгнет на другой — ледяная волна по самый живот накрывает. Совершала она прыжки опасные, немыслимые, балансируя на самом краю гибели. Острые скалы нещадно ранили нежные кошачьи лапки, кровь её горячую река тут же уносила, но Лисёна лишь крепче сжимала зубы и рвалась вперёд, к берегу. А Ворона на загривке от каждого безумного толчка цепенела, держалась из последних птичьих сил. Один раз почти свалилась с кошки, да клювом сильнее вцепилась, ушко Лисёнино случайно до крови рассекла. Пронзила Лисёну острая боль, потекла алая капля по мокрому загривку, да только обе они терпели, писка не издали, друг друга не отпустили. Наперекор бушующей реке, наперекор ледяному ветру, медленно, прыжок за прыжком. Наконец, добрались до сухого берега. Обе еле лапы волочат. Отряхнулись от воды как следует, да так на мягкой травушке и распластались.
К этому времени солнце давно уже за горы закатилось. Замерзли кошка с вороной, потому прижались друг к другу и уснули непробудным сном. Утром, когда ясно солнышко пригрело и просушило их мокрые шерстку да перышки, почувствовала Лисёна, что ворона потихоньку выбирается из её объятий. Наступила кошка на вороний хвост и сердито спрашиват:
— Куда собралась? Дневник отдай, воровка!
Ворона закряхтела, но ответила смущенно:
— Меня, вообще-то, Геной зовут. Пойдем, покажу, где спрятал твое сокровище.
— Ишь ты!— удивилась кошка. — А зачем ты его взял-то? Чужое брать нехорошо.
— Нравишься ты мне очень,— ответил ворона, — я в тот раз, когда ты охотилась, познакомиться с тобой хотел, да ты убежала быстро, потом ещё писа́ть что-то начала, это я в окошко увидел. Вот и интересно стало, что пишешь там.
Привёл Гена кошку на то самое место, где дневник её заветный припрятал, да так и застыл с раскрытым клювом — глазам своим птичьим не верит! Там, где вчера лишь дикий куст рос да трава шумела, теперь чудо чудное высится. Из самой земли, точно цветок диковинный, вырос замок величавый, цвета утренней зари, пронзительно-розовый.Стены его из чистого заморского мрамора вытесаны, да так гладко отполированы, что ясно солнышко в них, как в зеркале, отражается. Башенки высокие, остроконечные, в самое синее небо упираются, а на макушках тех башенок флюгера золотые кружатся, ветер ловят. Окна в замке широкие, узорчатые, слюдой разноцветной переливаются — то изумрудом вспыхнут, то янтарем зажгутся. А от самых ворот резных, дубовых, прямо к лапам Лисёны сбегает дорожка жёлтая, по которой она спервоначалу шла. Стоит замок, сияет, манит к себе.
Зашли ворона с Лисёной в замок да диву даются. Красота неописуемая, все для кошек устроено. На стенах картины с прекрасными созданиями, полы выстланы мягкими коврами, точь-в-точь как шёлковая майская травка, чтобы нежным лапкам покойно было. Вдоль стен стоят резные троны из ценного дерева, укрытые пышными перинами для сладкого сна. Под потолком хрустальные люстры сияют, а на них вместо подвесок качаются хитрые игрушки да шуршащие фантики, вечным праздником манят. И повсюду расставлены чаши из чистейшего фарфора, в которых до самых краёв налито парное молоко, да так хитрым волшебством устроено, что никогда оно не остывает и не кончается.
Даже человеки в замке завелись. Только увидели они свою повелительницу, ниц пред ней на колени и пали. Накормили, напоили. А когда кошка уснула, схватили ворону, да и выкинули прочь из замка. Ведь "вороне человеки не полагаются, потому как не достойна".
Проснулась Лисёна, видит нет вороны нигде, да и подумала, что сбежал Гена, потому как стыдно стало, что дневник вернуть не может. День прошёл, другой прошёл, месяц пролетел, год перевалил. Погоревала Лисёна о друге своём веселом, да делать нечего, надо дальше жить. Вот уже и человеки то и дело к ней пристают, мол замуж тебе надобно, дюже ты прекрасная, хотим детишек твоих нянчить. Отправили гонцов по всему королевству в поисках жениха для повелительницы. И собрались к назначенному дню все кто счастья попытать хотел. Пришёл и ворона в замок под видом старца в плаще.
Вот и стала повелительница суженого выбирать, кто глянется больше. Идёт вдоль ряда женихов, да всё ей знакомый запах мерещится. Нашла от кого любимым весельчаком пахнет, да и крутится рядом, своему нюху поверить боится. Ворона и говорит:
— Какую дорогу не выберешь, Лисёна, а все равно в дураках так и останешься.
— Как же быть?— спрашивает она тихо, чтобы человеки не услышали.
— Если со мной пойдешь, спасу тебя отсюда.
Не думала кошка ни секунды — устала она от поклонения, гулять хотела где вздумается сама по себе. И чтоб никто за ней не следил и не бегал по пятам. Посему и кивнула вороне. Тот махом плащ свой скинул, схватил Лисёну, как когда-то, и полетел прочь из ненавистного замка.
На том и сказке конец, а кто слушал — огурец.

Если сказка вам понравилась, ставьте лайк, подписывайтесь на автора. Впереди будет еще много интересных историй