Сказка одной ночи

Глава 4 "Пражская ночь"

Никогда еще лестницы и переходы не казались князю Ласкери такими долгими. Дома все просто — коридор, коридор и ещё один коридор. А тут — каблуки все стучат и стучат по ступеням, а взгляд намертво прикован к худой бледной спине. Или все же скользит от белых чулок, увенчанных сиреневыми туфельками, к складкам поднятого платья и к полураспущенной шнуровке на этой самой спине.

Почему платье не падает, что его держит? Думает Григор и сам улыбается, проклиная так не к месту начавшийся снегопад. Снегопад? Ну, по чешским меркам, конечно же, снегопад. Он уронил Маску в сиреневом платье на песок прямо там, у античной статуи то ли Афродиты, то ли Деметры, то ли Психеи, то ли просто обнажённой красавицы и старался поскорее добраться до такого же холодного мраморного тела новой знакомой. Знакомой? Он даже имени не спросил. Впрочем, зачем имя, если маску снять ему все равно не позволили.

Поцелуй ее был жаден: она впивалась в губы так, что он чувствовал привкус собственной крови. Ее руки цепко накрутили его чёрные пряди на свои белые перчатки и все тянули и тянули к себе, хотя князь уже бы и не мог оторвать себя от нее, потому что тело спокойное весь вечер вдруг здесь, в саду, ответило на ее призыв. Его руки скользили по мраморным плечам, то и дело ныряя в вырез, но обшитая бисером резинка лифа была слишком тугой. Его ловкие пальцы тут же занялись шнуровкой и, справившись с ней, вновь скользнули туда, куда так не к месту и без желания князя стремился проникнуть взгляд во время вальса.

Маска извивалась змеей, чтобы скорее скинуть с себя тесное платье. Григор перекатился на спину, решив, что будет как-то не по-мужски укладывать даму на песок, ещё немного влажный после давнишнего снегопада. Его руки скользнули под материю и насчитали по меньшей мере три подъюбника и одну жёсткую сетку. Пальцы уже схватили одну из подвязок чулка, когда Маска отпустила его губы, вскинула голову и выставила вперёд ладонь, чтобы поймать на нее снежинку. Одну. Вторую. Третью. Граф был уверен, что если бы видел ее глаза сквозь узкие щелки маски, они бы по-детски радостно смеялись.

— Не тают. Они не тают, — шептала Маска зачарованно.

И вдруг осторожно слизала белых мушек с ладони и плотоядно, точно полакомившийся вареньем малыш, облизала губы. Князь рванул ее на себя, чтобы поймать губами ее язык и окончательно перенять любовную инициативу, а то пока получалось, что это она его соблазнила. Глупость, честное слово…

Увы, Маска резко отстранилась, и князь опешил — в очередной раз забыв, что перед ним не живая девушка, а обладающая вампирской силой соблазнительница. Она вскочила на ноги, подобрала юбки и бросилась бежать по дорожке из сада к особняку. Это ещё что за игра такая? Граф сорвал с руки статуи свою маску и бросился догонять беглянку.

— Быстрее, Скарамуш! Мы же промокнем!

Так она не убегает? Это радует, но куда она бежит?

Маска завернула за флигель и дёрнула дверь, которая со скрипом поддалась. И вот они начинают взбираться по какой-то тёмной узкой лестнице. Один переход. Другой. Ещё одна лестница. Череда комнат. Снова ступени вверх.

Да эта девочка тут все знает, и, похоже, не первый раз укрывается от снегопада. Впрочем, по ее поведению другого и не следовало ожидать. И что это кольнуло вдруг в мертвом сердце? Решил почувствовать себя человеком, охмуряющим в саду неопытную дурёху? Это было, только давно. Пусть ее образ и сейчас живо встает перед глазами, стоит только опустить веки… Правда, тогда было лето, а сейчас зима… На этой худой спине — как же у них у всех выдаются лопатки, особенно, когда они оттягивают их назад для лучшей осанки — блестят снежинки, а не капельки пота, которые можно слизать языком… Даже если он весь превратится в слух, он не услышит учащённого сердцебиения — она мертва, как и он, и так же как и он она расчётливая охотница, и сейчас она охотится за удовольствием, и он обязан дать его ей, ведь он прекрасно понимал, зачем она пригласила его на прогулку в сад, и согласился разделить с ней эту ночь.

— Вы ещё не передумали, Скарамуш?

Чертовка читает мысли. Возьми же себя в руки, не весь же век охмурять живых! С мёртвой тоже может оказаться весело в постели. Особенно, если получится доказать ей, что ты лучше своих предшественников.

Она толкает дверь очередной комнаты, и Григор с радостью понимает, что путешествие по особняку барона Ульриха подошло к концу, и на пару часов их ждёт тихая гавань в виде огромной постели, застеленной пурпурным покрывалом, которое Маска медленно стягивает с лёгкой улыбкой на устах и бросает к его ногам. Григор быстро переступает его, скидывает плащ и… Ждёт.

Ну-с, мадам, сделай первый шаг или на тебя только свежий морозный воздух действует возбуждающе?

Его губы искривляются в подобие улыбки, ее же — плотно смыкаются, и она начинает нервно дёргать плечами, отчего лиф платья, который она поддерживала от падения прижатыми к телу локтями, ходит ходуном.

Куда же подевалась львица? Превратилась в овечку? Ах, если бы не эта чертова маска! Он был уверен, что в ее глазах испуг, будто для нее все это в первый раз. А вдруг?

Мысль уходит так же быстро, как и появляется в разгоряченном мозгу князя Ласкери, и Григор начинает улыбаться ещё шире. Даже если и так, он никогда не поймёт, потому что крови у мёртвой не будет… И все же перемена в ней забавна, а просто так вампирши не стушёвываются.

Он протягивает вперёд обе руки и завладевает ее тонкими пальцами, все ещё спрятанными в белые перчатки. Руки распрямляются, и платье мягко скользит по изгибам ее тонкого тела и падает к ногам. Она переступает через него и делает лишний шаг к своему соблазнителю. Однако тот не отпускает ее рук, и Маске приходится развести их в стороны, отчего округлые груди приподнимаются, готовые принять ласку его холодных губ, но Григор по-прежнему медлит.

Он отпускает одну руку и аккуратно стягивает с нее перчатку, обнажая длинные розовые ногти. Затем опускается на одно колено и аккуратно целует тонкие пальцы один за другим, и только потом медленно переворачивает ладонью кверху, чтобы тронуть кончиком языка образовавшееся озерцо — ему кажется, что он тоже чувствует на губах снежинки. Другой рукой высвобождает вторую пятерню острых ноготков и укладывает их ей на грудь, а сам спускается пальцами ниже, очертив круг вокруг пупка.