Сказка одной ночи

Глава 9 "В любовном склепе"

Поверьте мне, старому ворону, старое кладбище в предместье Праги ничем не отличается от других ему подобных, раскинутых по всей матушке Европе. Вековые деревья, стоящие в декабре обнажёнными, пускают тени на покосившиеся кресты, треснувшие могильные плиты, поросшие мхом камни постаментов и заржавевшие петли склепов. Птицы поют здесь как и везде: беспечных пернатых не смущает бренность жизни, им даже весело прыгать по дорожкам без страха, что их спугнет чей-нибудь огромный сапог. Только зимой, в предрассветный час, все затаилось в преддверии приближающейся бури…

Обитателей кладбища напугал скрип старых петель и хлопанье кованого железа. И не мудрено — кому может понадобиться проверять склепы да ещё в ночи! Что можно найти в них, кроме чьей-то сгнившей плоти, окропленной чьими-то горючими слезами? Ничего. Поэтому и захлопываются двери одна за другой.

Даже ветер не дует в голых ветвях, и ни одно дерево не скрипнет в тишине, будто боится спугнуть странное существо, укутанное во все чёрное. Этот некто падает на могильную плиту у последнего захлопнутого им склепа. С силой бьёт кулаком по мрамору, и тот расходится под нечеловеческим ударом паутиной трещин. Этот удар эхом разносится по всему кладбищу, как звуки тысячи колокольчиков, как удары сердца, как вступительные аккорды диких рыданий.

Он поднимает бледное лицо к безлунному небу, и только его горящие глаза могут увидеть что-либо в плотной чёрной трясине, в которой будет прозябать кладбище ещё несколько часов, или несколько минут, пока первый луч светила не осушит болото человеческого ужаса и скорби…

Он поднимается на ноги, оглядывается по сторонам, будто желая отыскать что-то или кого-то на пустынном кладбище глубокой ночью или ранним утром — скованная страхом природа уже не ищет ответ. Она его слышит.

— Нора!

Обнажённые на зиму ветви содрогнулись от звука нечеловеческого голоса, в котором слилась вся мировая мольба.

— Нора! Нора! Нора!

Ветви перестают колыхаться, и кладбище снова обволакивает гнетущая тишина.

— Я ведь знаю, что ты здесь…

На сей раз губы еле шевелятся, и ни одна ветвь не вздрагивает.

— Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет…

Тревожное эхо тает в ночи, и лишь шуршание длинного чёрного плаща, подбитого кровавой материей, нарушает тишину. Высокая фигура медленно двигается средь могил, нащупывая высоким сапогом выход с кладбища. Выход, которого для него, мёртвого вот уже три столетия, не существует.

— Нет, нет, нет…

Бьётся замершее навечно сердце, и слеза тихо катится по мёртвой щеке, но рука в чёрной лакированной перчатке не смахивает ее. Зачем? Глупо… Она попрощалась. Все… С чего он взял, что она назначила ему здесь свидание? Ночь свидания подошла к концу, и приглашение давно лежит в мусорной корзине в видавшем виды особняке барона Ульриха.

— Спасибо тебе, Нора, за присланное приглашение, — шепчут губы, и кажется даже, что мимолетная улыбка озаряет скорбный лик.

Память. Нестираемая память вампира укладывается спать — спокойно, безмятежно, укрытая покрывалом, сотканным из воздушных, пахнущих лавандой воспоминаний карнавальной ночи в пражском особняке барона Ульриха. Он уже чувствует приближение рассвета. Мурашки начинают бежать по шее к спине, так похожие на… Только они, увы, не вызывают жара, а сковывают мёртвое тело ужасом и страхом перед солнцем, от которого он проклят бежать без оглядки… Спасения от светила нет. И Норы нет, но больше нет и испепеляющей душу вины.

— Спасибо тебе, Нора, за прощение…

Князю Ласкери кажется, что он произносит эти слова вслух, подняв голову к небу, напрасно ища за тучами луну. Ночного светила еще нет, есть только рождающаяся в холодном воздухе предрассветная дымка. Минуты по своему счастливой ночи убегают — неумолимо, безвозвратно, в небытие… В прошлое… Ещё одна ночь в череде нескончаемых ночей взмахивает своим чёрным крылом в прощальном танце, и Григор Ласкери спиной, все ещё не отрывая взгляда от безмолвного неба, толкает дверь склепа, который он проверил… Нет — в который князь лишь заглянул, чтобы убедиться, что и здесь ее нет.

— Князь Ласкери, вас в детстве не научили стучать, прежде чем входить к даме?

Он замирает на мгновение, потом резко разворачивается и опускает свои большие руки, стянутые чёрными лакированными перчатками, на хрупкие, по-детски немного угловатые, мраморно-бледные плечи. Он сжимает их с неистовством, но на открытом бледном лице, окруженном ореолом светлых волос, не проступает и морщинки боли. Огромные бездонные небесно-голубые глаза искрятся неподдельной радостью. Тяжелая кованая дверь склепа с гулом захлопывается, и с таким же гулом прорезают морозный воздух чужого склепа губы двух вампиров, летящие в угасающей ночи навстречу друг к другу.

— Как же я ненавижу тебя, Нора!

Ее маленькое тело падает на холодный неровный пол склепа. Князь, забывая все приличия, легко разрывает стягивающую грудь материю, и мириады бисеринок начинают весело скакать по поросшим мхом старым камням. Он припадает губами к обнажившейся ложбинке и даёт своим пальцам волю, чтобы подчинить себе волю той, которая нежно запускает свои длинные пальцы в его волосы и шепчет:

— Я ведь говорила, что глагол «любить» не подходит для вампиров, и если у людей наивысший пик чувств называют любовью, то у нас, мёртвых, — ненавистью. И я… Я тоже ненавижу тебя… Если вы, конечно, позволите мне перейти на «ты», все-таки вы… Ах… Сказала же, что умом я осталась в своих шестнадцати, ведь теперь вы немногим старше меня…

Он отрывается от ее груди и смотрит в такое знакомое и такое, такое… Нет сравнения не идут на ум, потому что ум отключен. Нет, ну право, мертвый мужчина не отличается от живого, когда единственное, что ему хочется…

— Сейчас мне хочется, чтобы ты просто помолчала.

Она согласно кивает и выгибается ему навстречу, чтобы его руки наконец освободили ее тело от того, что когда-то было прекрасным карнавальным нарядом. И вот уже не осталось ничего, что могло бы скрыть от его взгляда вечно юное, вечно манящее тело, которое он искал и не находил в других.