Сказка одной ночи

Глава 10 "Пятичасовая чашка крови"

Я ничего не накаркал! Каррр! Нет, в том моей вины! Что она не прилетела, виновата только она сама… Ну и немного, конечно, мой доктор — ведь она не прилетела к нему. Но это не означает, что с горя надо вылакать кровь всех первых христиан… Фу ты… Каррр — всю кровь первых христиан. У меня и от одной ложечки мысля за мыслю цепляется… А Григор Ласкери уж точно клыка не вяжет!

— Хватит каркать!

Он почти запускает в меня пустой амфорой, а я даже клюва не раскрыл… Это ставни скрипят. Точно — ставни. Под напором… Нет, под напором они уже открываются. Опоздание в три дня — для мертвой женщины, должно быть, в порядке вещей! Ещё при этом по-хозяйских входить с ноги — в оконную раму, будто она тут уже хозяйка. В руках корзинка — она подснежники под снегом искала, не иначе! Вот и припозднилась маленько. И платье белое… Платье белое! Каррр! Какое безобразие! Таких же в гроб кладут, а не из гроба достают. Много краше… Каррр, каррр, каррр…

Каррр…. Амфора все-таки разбивается — к вороньему везению, не об мою черную голову! Она просто выпадает из дрожащих рук князя на пол.

Его Нора по-прежнему стоит в нише окна в прекрасном платье невесты. По обнаженным плечам струятся белокурые локоны. Она моргает, пытаясь скинуть с ресниц снежинки. Она…

— Я опоздала… — говорит она.

— Ты как раз вовремя, Нора. Три танца, три дня… Ты просто запуталась в словах.

Князь не двигается — он просто не в состоянии двигаться после выпитой амфоры.

Она протягивает ему корзинку, но тут же отдергивает руку и, спрыгнув на пол, идет к кушетке.

— Там наш ужин? — интересуется князь из кресла, хотя кровь зарезанных младенцев после крови распятых взрослых христиан в него точно не влезет этой зимней ночью.

Нора оборачивается — ее небесно-голубые глаза сверкают, как лед.

— Нет, там наша семья. Если вы, — она вдруг окидывает хозяина замка презрительным взглядом, — все еще ее хотите… Со мной?

И смотрит — удивительное дело! — на меня. Я-то тут при чем? Я даже не аист! Это в ее корзине лежит один… Нет, целых два — младенца. Спящих. Пока еще спящих!

— Сын и дочь, — говорит уже сама Нора, срывая с корзинки пуховый платок: один, второй, третий… — Когда они вырастут, они поженятся и у нас будут внуки, — добавляет тут же уже с лучезарной улыбкой, на которую я сумел ответить только открытием клюва.

Князь Ласкери тоже недалеко от меня ушел: за неимением клюва, он открыл рот, но сказал только:

— Нора…

Правда, лично я даже не каркнул для приличного неприличия.

— Я всегда мечтала о брате! — продолжает Нора звонко, прижимая скомканные платки к груди. — Но у меня была сестра… И еще я помню, как бабушка меня любила. И я тоже буду обожать своих внуков и даже научусь вязать…

— Нора, ты все еще рисуешь? — медленно, с большим трудом, произносит князь.

Она смотрит на него и лишь моргает в ответ все еще мокрыми ресницами.

— Нет… Вы же сами сказали, что у меня нет таланта художника…

— Нора, я еще сказал, что любой мужчина будет счастлив назвать вас женой, но я ничего не говорил о детях…

Она только моргает и молчит.

— Я не думаю, что эти дети будут счастливы назвать вас матерью, а меня… — князь запнулся на миг. — Отцом…

— Вы, как всегда, спешите составить мнение, — она бросает платки на кушетку рядом с корзиной. — Эти дети будут счастливы, потому что живы благодаря мне. Я не собиралась опаздывать. Я даже не дотанцевала третий танец. Я нашла ребенка почти замерзшим по дороге от барона Ульриха на пороге темной церкви… Поэтому мне пришлось добираться сюда в образе человека — пешком. В экипажах трясет, а автомобилей я, прошу меня простить, боюсь. По дороги я нашла семью волков — они ждут, когда вы впустите их в замок — волчица вскормит наших детей, как некогда ее прародительница вскормила основателей Рима. Да, девочку я нашла в вашей деревне, так что она румынка. Рядом с мертвой матерью, которую родные выгнали рожать на мороз. Я поступила неправильно?

— Нора, я люблю тебя… — проговорил князь таким голосом, какого я у него никогда не слышал.

— Тогда, Григор, ты полюбишь и моих детей. Потому что они — мои. Принимая меня, ты принимаешь и малышей. Иначе мы уходим.

И она действительно тянется рукой к ручке корзины. И выжидающе смотрит на него, а он — на нее. Я же — на обоих сразу или по очереди: у меня уже начала кружиться голова…

Так что я не знаю, как князь Ласкери поднялся из кресла: я нашёл его уже в объятиях его жены, ведь можно же так называть теперь Нору? К алтарю они все равно не пойдут… Дошли бы до кушетки.

И она доводит его туда. Усаживает в подушки и водружает на колени корзинку с двумя спящими младенцами.

— Бесник… — пытается крикнуть князь, но Нора затыкает ему рот поцелуем.

Не беда, горбун слышит даже мысли хозяина. Спустя мгновение, в башне уже сидят три волка, а за ними стоит удивлённый горбун, который с таким удивлением справиться уже не в силах.

— Вся семья в сборе, — расплывается в довольной улыбке княгиня Ласкери.

Вся семья? Я даже пёрышки почистил дрожащим клювом. Я теперь дядюшка Ворон? Только бы волки какую-нибудь старую обиду к вороньему роду не вспомнили… В семье ж не без у… дальца.

— Теперь можно выпить пятичасовую чашечку крови. К ней-то я успела…

А я не успел дорассказать вам историю моего доктора… Но теперь, кажется, ему самому нужна помощь… Хотя от любви лекарства пока еще не нашли, хоть и искали.

Так что закончим, как водится, на радостной ноте: и я там был, кровь христианскую пил, по клюву текло и в глотку, к счастью, не попало… А что они? А они жили долго и счастливо. Григор Ласкери больше не тревожил Господаря глупыми вопросами о смысле бытия. Он нашёл его в Норе и двух спасённых ею детях. Но временами я, конечно же, залетаю к нему в надежде послушать новую историю о… Об одной единственной женщине, которую теперь зовут Нора Ласкери.

++++++++++++++++++++