Сказка про трёх стариков и потерянный закат

Сказка про трёх стариков и потерянный закат

Сказка про трёх стариков и потерянный закат

На западной окраине Синего леса, где сосны поднимались так высоко, что первые вечерние звёзды цеплялись за их вершины, стоял домишко из тёмного дуба, ничем не примечательный. И всё же всякий, кому случалось проходить здесь на закате, невольно замедлял шаг.

Причиной был не сам дом, а широкий каменный стол перед ним. Поверхность его была гладкой, как речная галька, а ночью камень едва заметно светился изнутри, как если бы в глубине его теплился последний луч ушедшего дня.

В этом доме жил Часовщик. Так его называли, хотя часов у него не было вовсе. В этом доме жил Часовщик. Так его называли, хотя часов у него не было вовсе. Ни больших, что мерно раскачивают маятник-шишку в глубине комнаты, ни маленьких, которые прячут в потёртом жилетном кармане, ни дорожных, переживших долгие пустые переезды коммивояжёра, ни старинных башенных механизмов, разобранных по шестерёнкам в ожидании ремонта (он никогда не наступит). Ну вот ничего такого у него не было. Время обходило его стороной.

Вместо часов повсюду лежали серебряные ножницы, тонкие иглы длиной с вязальную спицу, мотки нитей всех оттенков вечернего неба, деревянные пяльцы, рябиновые молоточки, медные лупы, наборы крошечных щипчиков, винтовые зажимы величиной с ноготь, коробочки с прозрачными бусинами, похожими на капли росы, маленькие напёрстки из перламутра и десятки других инструментов, назначения которых не понял бы даже самый искусный ювелир.

Всё это служило одному ремеслу. Каждый вечер, когда солнце касалось сиреневых холмов, и день начинал складывать свой золотой плащ — закат ложился на каменный стол.

Старик потирал озябшие руки, внимательно осматривал вечернее полотно и принимался за работу. Глаза его стали слабнуть, поэтому он цеплял на свой крючковатый бугристый нос две пары очков. Дужки теснились на больших ушах, похожих на листья лопуха.

Так вот, Часовщик работал хранителем закатов. Если ветер успевал распустить шов между пурпуром и янтарём, Часовщик соединял его тончайшей серебряной нитью. Если облака сминали край заката, он расправлял его деревянным валиком. Если молния прожигала крошечную дыру, накладывал такую аккуратную заплату, словно это были первые звёзды.

Лишь убедившись, что на вечернем полотне не осталось ни единого изъяна, он сворачивал закат в длинный свиток, перевязывал синей шёлковой лентой и относил в шкаф, где хранились все вечера, когда-либо опускавшиеся на Синий лес.

Двух одинаковых свитков там не было. Одни были тонкими, почти прозрачными, словно их свернули из папируса, и легко ложились на ладонь. Другие оказывались такими тяжёлыми, что Часовщику приходилось обхватывать их обеими руками, словно полено для камина. Одни пахли морской солью и мокрыми водорослями, хотя до ближайшего берега было много дней пути.

От других тянуло дымом осенних костров, спелыми яблоками или свежим хлебом, только что вынутым из печи. В иных ещё долго после наступления ночи перекатывался детский смех, и стоило случайно коснуться такого свитка, как казалось, будто кто-то пробежал босиком по деревянному полу.

Были и такие, что отзывались тяжёлым кладбищенским колокольным звоном, от которого невольно хотелось снять шляпу и говорить тише. Иногда попадались закаты, в которых ещё не успела улечься гроза. Они были плотными, тяжёлыми и тёплыми, словно внутри продолжали ворочаться раскалённые тучи. Один такой свиток оказался особенно упрямым. Часовщик долго не мог свернуть его как следует: гром всё норовил расправить полотно, молнии расходились по сгибам рваными трещинами, а ветер будто цеплялся за каждый край.

Пришлось волоком тащить его к шкафу, отдуваясь и кряхтя, словно мешок с мокрым зерном. Потом Часовщик ещё не один вечер сидел над ним при свече, накладывая заплату за заплатой на тяжёлое свинцовое полотно, пока последний гром наконец не затих где-то глубоко между складками.

Но однажды, под самый конец сентября, произошло странное.

Старик внимательно осмотрел очередной закат, поправил алую кайму, где ветер вытянул несколько нитей, расправил золотой край над далёкими облаками и хотел уже было свернуть вечер в свиток, когда заметил: один угол полотна туго натянут, словно парус ветреным днём.

Часовщик нахмурился. Он потянул ткань к себе. Она не поддалась. Потянул сильнее — закат едва дрогнул, но остался лежать на камне.

Хм. Полотно казалось безупречным. Ни разрыва. Ни прожжённого следа. Ни спутанной нити. И что-то же удерживало его с такой силой, будто край был приколочен к самой земле кузнецом Альдреном, который однажды подковал бурю.

Есть правило: не разрезай, пока не узнаешь, что соединено. Одни нити держатся на слабом узелке и рвутся от лёгкого прикосновения. Другие не видны глазу, но стоит оборвать их по неведению, и всё повалится в Тартарары. Так что Часовщик даже не притронулся к ножницам. Вместо этого опустился на колени и провёл ладонью вдоль натянутого края. Ах! Под пальцами вспыхнула золотая жилка.

Она уходила прочь от дома, спускалась по склону холма, пересекала тропинку, исчезала среди фиолетовых папоротников и вновь мерцала уже у самой кромки Синего леса.

Часовщик озадаченно смотрел ей вслед, затем аккуратно накрыл сиротливый закат, распятый на каменном столе, чистым льняным полотном, словно укрывал больного ребёнка, запер мастерскую, взял дорожный посох, котомку с куском печатного солодового пряника из годриковой пекарни и вышел за калитку.

Не то чтобы он любил странствия. Напротив, всякое путешествие казалась ему побегом или следствием угрозы: если приходится уходить из дома — значит, где-то мир разошёлся по швам. А прорехи как болезнь: дальше — больше.

***

Шёл он не спеша. Да и ношеные ноги не позволяли скакать вприпрыжку. Золотая нить не льнула к земле, как обычная пряжа, упавшая на пол. Она вспыхивала там, где её касался угасающий свет, исчезала в жухлой траве и возникала вновь, сама решая, когда стать видимой человеческому глазу. Скользила по стволу бука или пересекала ручей, не трогая воду, поднималась в воздух — и тогда казалось, что вечер зацепился за невидимую паутину.