Сказки большого города или гадание на любовь

1/1

— Руслан! Сыночек! — резкий свет бьёт по глазам, и руки матери обнимают меня за плечи, а мягкие губы целуют мой влажный лоб. — Тебе приснился кошмар. Успокойся. Всё хорошо, я рядом.

Мама пытается меня успокоить, пока моё сознание переваривает сон, который снится мне каждую ночь со дня аварии. Моё сердце  бешено стучит в груди, я задыхаюсь от бессилия что-либо изменить.

— Мам, иди спать, я в порядке, - через десять минут всё же нахожу я силы, чтобы отправить её спать. Между тем, часы показывают час ночи.

С неохотой она поднимается, я вижу в её глазах боль и слёзы. На прощание она всё же целует меня в щёку.

— Тебе ничего не надо? — уже у дверей она спрашивает меня.

— Нет, — разговаривать не хочется. Я хочу остаться один со своими тяжёлыми мыслями.

Когда закрывается дверь за ней, я хочу выпить воды, так как в моём горле будто выжженная пустыня. Хотя не только в горле, но и в сердце.
Я перевалился в кресло, подъехал к столу, на котором стоял графин с водой, налил воду в стакан и залпом его выпил, но решил, что этого мало, и выпил второй. Но пожар, что бушевал в груди, водой не потушить. Я уставился на своё отражение в зеркале. На потухшие серые глаза, на своё измученное худое лицо, что напоминает мне отца: тот же нос, брови, упрямый подбородок. Я не хочу смотреть на себя и видеть его, не сейчас. Я тянусь правой рукой, чтобы выключить светильник, и комната погружается в непроглядную темноту. Я же смотрю сквозь неё на потолок откинув голову, стараясь отрешиться от самого себя.

Что ощущает убийца? Раньше я задавал себе этот вопрос, когда смотрел криминальный фильм или читал детективную книгу. А сейчас я сам стал убийцей своего собственного отца. Да, мне сотни раз говорили, что это был несчастный случай и я сам чудом выжил. Только я не могу отключить свою совесть и память. Не мог перестать корить себя. Если бы я не отвлёкся от дороги во время спора. Если бы не прибавил скорости, стараясь как можно скорее добраться до города. Если бы я не был настолько уставшим, что моя реакция притупилась. И все эти «если» стали роковым стечением обстоятельств, которые привели к тому, что отец погиб моментально от первого удара, а я - инвалид, за которым надо ухаживать. Слава богу, что жертв больше не было.
Когда я очнулся в больнице, то пожалел, что не умер. Как только я посмотрел в глаза матери - это оказалось настоящей пыткой. Я боялся увидеть там приговор себе и ненависть. Нет, укора в её глазах не было, но было другое. Тоска и горе по мужу, а жалость и любовь - это уже для меня. От этого мне хотелось волком выть. Наблюдать день за днём, как она превращается в бледное приведение себя самой - самая страшная пытка. Моя молодая мама поседела за неделю, что я был в коме, глаза её поблекли, лицо осунулось и морщины пролегли в углах глаз и губ. За это я тоже себя винил: за то, что отнял у неё годы счастливой жизни с отцом.

Да ещё теперь она должна ухаживать за сыном, который прикован к инвалидной коляске до конца своих дней. Врачи сказали, что пятьдесят на пятьдесят, что я буду ходить - всё в моих руках и зависит от моей воли и желания. Но желания не было — возможно, поэтому и не было результатов. И чувствительность к ногам так и не вернулась, хотя прошло уже два месяца со дня аварии. И вот ночь за ночью я смотрю в себя и вижу убийцу своего отца. Что же чувствует убийца? Как он может жить, отняв жизнь у другого человека?

В один поздний вечер я сидел в кабинете отца и смотрел на свою предсмертную записку на коленях и на заряженный пистолет отца в своей руке. Пустить себе пулю в висок и всё, для меня все закончится. Мне не нужно будет смотреть в глаза матери и чувствовать себя последним куском дерьма, который убил её мужа. Как же я себя ненавижу. Я больше не мог жить с этим грузом. Я видел только одно единственное правильное решение. Я - убийца, который не достоин жить на этом свете.
Я поднял пистолет и направил дуло себе в голову. Рука моя дрожала как у алкоголика после трёхнедельного загула. Я не знаю, сколько времени я так просидел, но, так и не  нажав на спусковой крючок, я бессильно опустил руку, мысленно кляня себя:  «я — мразь, которая даже на может очистить землю от самого себя».

Если бы кто-то зашёл в кабинет в этот момент, то увидел бы, как молодой человек в инвалидной коляске рыдает навзрыд, прижавшись к своим коленям и обхватив голову худыми руками. И точно бы увидел, что возле правого колеса валяется взведённый пистолет, который когда-нибудь в кого-нибудь обязательно выстрелит.

Тёмные тени давно заполнили комнату и проникли в душу Руслана, отчего ему казалось, что весь мир ненавидит его. Вина сжигала изнутри, обгладывая память и забирая всё хорошее; она оставляла только самое плохое и отвратительное.

Тем временем, на улице хозяйничала ночь, тихая и безлунная. Но молодой человек и не собирался спать. Слёзы, к сожалению, не принесли ему облегчения — то ли, на самом деле, это действительно не удел мужчин, то ли он омывал слезами совсем не то. Возможно, если бы он не оплакивал свою горькую долю, а оплакивал смерть отца, ему стало бы легче.

В тишине оглушительно скрипнули колеса инвалидной коляски. Подъехав к столу, Руслан с силой столкнул на пол все бумаги со стола: его боль, бессилие, раздражение — эти чувства искали выход. Белые листы с тихим шорохом упали на пол, закрывая собой красный ковёр и скрывая брошенный пистолет. Развернувшись на сто восемьдесят градусов к  окну, Руслан бездумно уставился в мрачный провал окна. Он подумал, что, наверное, когда-то Ницше пережил нечто сродни с ним, раз он написал «Если долго вглядываться в бездну, то бездна начнёт вглядываться в тебя». Именно это Руслан сейчас и делал: он смотрел в свою бездну и падал, падал. Есть ли у бездны конец? Наверное, он сам это скоро узнает.