Сказки для Василисы

Глава 3. Гость не кость, за дверь не выкинешь

В наших окнах горел свет. Я остановилась перед дверью, и никак не могла заставить себя переступить порог. Случившееся с Ерофеем так и стояло перед глазами, будто из чащи возвращались не двое — я и Тихон, а трое. За нами увязался утопленник.

Что если жители Чемерицы — мертвецы? Вдруг, Рита, Варя и Тихон тоже умерли? Или я умерла и не понимаю этого? Доктор говорила, что пока сохранено критическое мышление, безумие не грозит. Значит, если я опасаюсь, что схожу с ума, следовательно, критически мыслю? А если критически мыслю, то не сумасшедшая.

Разболелась голова. За нашими спинами на окраине леса заухал филин. Впервые за день слышу что-то, кроме своего сопения, урчания в животе и хлюпанья болотной жижи. Филин ухнул снова, на этот раз громко. Острота звука резонировала с природной немотой. Я прижалась к Тихону и поторопилась зайти в дом.

Тихон помог мне снять промокшие носки и резиновые сапоги. Сени наполнились болотной вонью. Я снова, будто очутилось посреди леса, смотрю на Ерофея, а тот неотвратимо погружается в зыбь. Чувствовала, что не могу подняться с лавки. Так бы и осталась сидеть в сенях. Тихон провел меня в комнату. Я пыталась сказать про огни на болоте, и про отваливающиеся куски детской гнилой плоти.

Пока Тихон наливал мне чай, я следила, как испаряется мокрый отпечаток моей стопы на дощатом полу. Никто не поверит. Доказательств нет. А моя репутация психически здорового человека подпорчена хождениями во сне. Доктор называл лунатизм сомнамбулизмом. Бесполезная информация. Хотел казаться авторитетным. Когда была ребенком, говорили, что с возрастом снохождение пройдет, а когда мне исполнилось двадцать, так говорить перестали. На шизофрению тоже проверяли. Никаких признаков не нашли. У меня столько сканирований мозга было, что счетчик Гейгера рядом со мной закоротило бы.

Потребовалось много усилий, чтобы вслушаться в слова Тихона. Как давно он говорил, я не знала. Болотный след на полу испарился совсем.

— Васенька, пей чай. Ты вся продрогла. Я понял, понял. Ты уже сто раз повторила про огни на болоте. Я же рассказывал, что это простая химия. Фосфин контактирует с воздухом и возгорается… Ты меня не слушаешь. Я говорю, фосфин возгорается и поджигает метан. Василиса!

Тихон меня окликнул. С трудом сфокусировалась на нем. Надо было посмотреть в глаза, а я посмотрела на глиняный оберег на шее. Опять перуника. Один, три, пять, шесть. Точно — шесть лепестков.

Если я найду дома рыбу, значит, Ерофей — не плод воображения. На моих глазах погиб человек. Несчастный случай. У меня развился посттравматический синдром, потому что я его не спасла. Похоже на правду. Нагрянет полиция. Они-то помогут выбраться отсюда. Пускай я окажусь в наручниках на пути в СИЗО.

— Рита и Варя принесли с реки рыбу?

— Ли́са, ты меня не слушаешь.

— В пакете из-под молока девочки принесли рыбу?

— Дома нет никакой рыбы. Ты зачем в болото забралась?

Никакой рыбы нет, а болото есть. А Ерофей есть? Ерофей был? Надо сохранить здравый рассудок.

— Девочки дома? — спохватилась я. Сердце забилось так сильно, что думала грудь разорвется.

Тихон заставил меня сделать глоток чая. Поднес мою руку с чашкой к моим же губам. Я глотнула и обожглась. Больно, значит, живая. Тихон сказал, что девочки на веранде. Я уточнила, была ли у них с собой рыба. Он уточнил, что абсолютно точно не было.

Я захотела проверить, как у них дела и поднялась в полной уверенности, что Тихон мне запретит. Скажет, мол я невменяемая, и мне нельзя к ним в комнату, пока не успокоюсь. Он промолчал. Отвернулся, снял кастрюлю с керосиновой горелки и слил воду. В рукомойник с глухим стуком вывалилась картофелина. Терпеть не могу картошку.

Риту и Варю я нашла на веранде. Девочки сидели на кровати и листали альбом с фотографиями. В детской комнате (мы так назвали утепленную веранду) до сих пор стояла железная кровать, на которой я спала, когда была еще ребенком. До мурашек знакомая тональность скрипучих ржавых пружин.

Я посмотрела на светлые беззаботные личики дочерей и поняла, что не смогу сказать ни слова о Ерофее. А вдруг он вернется? Я же мать. Имею право запретить детям общаться с утопленником.

— Девочки, папа сказал, что вы не принесли домой рыбу, — мой голос звучал выше, чем обычно, заискивающе. Боялась услышать ответ.

Близнецы переглянулись. Рита и Варя заговорщицки зашептались.

— Мы отпустили рыбок в реку, — Рита заговорила первой. Она во всем у нас первая.

— Они живые. Жалко их, — присоединилась Варя.

Девочки смотрели виновато, словно ждали, что я буду их ругать.

— Не говори Ерофею, мам. Он обидится. Нам просто нравится с ним гулять. А рыбки — не нравятся. Они пахнут плохо.

Я снова потеряла нить разговора. Настольная керосиновая лампа, тусклая по обычным меркам, казалась возмутительно яркой.

Я тяжело опустилась на табурет.

— Мам! — окликнула Рита. — Ерофей показал тебе дорогу?

— Нет, — я говорила правду. — Мы заблудились.

— Жалко, — сказала то ли Рита, то ли Варя. Нормально ли это, если я не всегда различаю своих детей? Иногда кажется, что в глазах двоится. Какая мать не различит своих детей?