Сказки для Василисы

Глава 7. Был дуб, стал сруб; время прибудет, и того не будет

День все длился и длился. Пока шла по пустой улице, возникло ощущение, что жители в деревне есть, но проходят мимо, занимаются своими делами, а я их не вижу. Оглядывалась несколько раз, когда казалось, что слышу шуршание песка под ногами.

Когда маленькой я приезжала к бабушке, жителей в Чемерице было человек двести. А сейчас и двадцати не набралось бы. Куда попрятались те, кто остался?

Подошла к дому. Слезы высохли, но глаза пощипывало. Липкое волнение обволакивало изнутри. Во дворе пусто. Простыня колыхалась на бельевой веревке за домом. Позорное пятно почти высохло. Я вошла, но сапоги снимать не стала, только сбила комья земли о порог.

— Тихон, — окликнула я, а потом вспомнила, что он собирался к Ульяне.

Хотела идти к соседке, но вспомнила, что собиралась отыскать свой оберег. Устина сказала, что он не поможет. Но я не верила ей. Она-то свои обереги носила, обвешена была как новогодняя елка. Обыскала веранду, ползала на коленях по полу, пока не нашла глиняную перунику на шнурке в щели между досками под окном. Сунула оберег в карман.

Под столом нашлись фотографии, вылетевшие ночью из растрепанного альбома. Я сгребла снимки, пожелтевшие от времени, и собиралась вложить в альбом. Если бы не птичье гнездо, служившее напоминанием, что из деревни мне не выбраться, я бы не поняла, что смотрю на фотографии Чемерицы. Фотограф снимал деревенских жителей. Вся деревенская живность на месте. Стадо коров гонят по главной дороге. Вдоль заборов расхаживают куры и петухи. Козы, овцы, лошади, свиньи появляются в каждом кадре. Крепкие деревянные избы тянулись по обе стороны главной дороги. Фотографии показывали крестьянский быт; мужчин, женщин, стариков и детей за своими повседневными делами: заготовка дров, обработка полей, рыбалка, церковная служба. В Чемерице, оказывается, и церковь была!

Я задержала взгляд на фотографии чумазого мальчишки. Он сидел на большом пне, торчавшем посреди деревенской улицы. Пень перегораживал дорогу почти полностью, настолько был обширным. Такого размера бывает только дуб или секвойя. Но последние не растут в этих краях. Тот кто спилил дерево, попотел изрядно. Сколько мне не приходилось пересекать Чемерицу от одного конца до другого, пня посреди дороги ни разу не видела. Выкорчевали, наверное.

На фотографиях не заметила ни буйных яблоневых садов, ни кустарников смородины и дикой малины, как в деревне, что была у меня за окном. Зато судя по снимкам всюду росла чемерица. Росла она так стройно, и так живо, как если бы специально высаживали.

Фотографий в бабушкином альбоме хранилось много. Удивительно откуда в глухой деревне взялось столько фотографов? На большинстве снимков стояли даты: «1932», «1928», «1918».

Ноги вспотели. Я сняла сапоги, и села на пол у комода. Мне попалась фотография, на которой от церкви почти ничего не осталось. Купол провалился, а на земле вокруг лежали колокола. На других снимках церковь разобрали и теперь вместо нее стояла мельница. Надо же, ее остов я видела у реки.

Выходит, прав был Тихон, называя деревню «Капсулой времени». Видимо, исследователи фольклора приезжали в Чемерицу в поисках атрибутов утраченной старославянской культуры, собирали материалы. Кое-какие снимки оставляли на память местным жителям.

Бабушка на фотографиях попадалась всего несколько раз. На одной из фотографий с Марошкой была надпись «Марошка — деревенская староста». Она на снимке такая молодая, я бы ее не узнала.

Уже хотела отложить альбом и идти за Тихоном, как увидела еще одну фотографию бабушки. Она стояла у одинокой яблони на фоне своего, то есть теперь моего, дома. Вместо одной яблони, за окном целый сад.

Привлекла взгляд последняя фотография, на последнем альбомном листе. Дата не указана. Бабушка стоит с Устиной и Ульяной на фоне большого пня.

От волнения скрутило живот. Устина на фотографии выглядела в точности, как сейчас. Только оберегов на шее меньше и длинное светлое платье с вышивкой на рукавах и воротнике, вместо коричневого балахона и платка. Ульяна стоит прикрывая глаза. На снимке, она гораздо моложе, чем сейчас.

У бабушки на шее целая россыпь украшений: бусы, подвески, кулоны. На теле длинная рубаха, подпоясанная плетеным кушаком с подвесками. Человек, по ту сторону камеры, явно, застал их врасплох. Бабушка загородили собой пень. Лицо искажено злостью. Зубы оскалены. Наверное, не хотела, чтобы их фотографировали. Она что-то кричит фотографу.

Я помню бабушкину щербинку между зубами. Мама сказала, это наследственное, и я все боялась, что у меня такая появится. Бабушка сказала, что мама все выдумала и что она потеряла часть зуба, когда работала медсестрой в солдатском госпитале. Контуженый пациент ее ударил в лицо кулаком. Зуб расколол и нос сломал. Носовая перегородка зажила, а щербинка между зубами осталась.

Фотографий меня и мамы во всем альбоме не нашлось. Фотографий дедушки Саши — тоже. Я знал, что дедушка перебрался в город с моей мамой, а бабушка осталась в деревне одна. Мама, про бабушку, рассказывала мало. До болезни дедушки я ни разу не была в Чемерице, а когда он умер, стала проводить в деревне каждые каникулы. В поездах я ездила одна. За мной проводница приглядывала, а на станции бабушка встречала.

Когда дедушка заболел, меня стали часто отвозить в деревню к бабушке, потому что сидеть со мной было некому. Дедушка умер от инсульта, а я в тот год должна была пойти в первый класс. Я надолго осталась у бабушки. Мы ходили с ней на почту в соседнее село каждый день, звонили домой, но никто не отвечал. Оказалось, мама была в больнице с дедушкой. Так я пропустила свое первое сентября, и второе, и третье. Меня только в декабре забрали из деревни. Кажется, бабушке так никто и не сказал о смерти сбежавшего мужа.