Сказки Фукурумы

Глава 6. Лирическая.

  Глава 6.  Лирическая.

  Домик в долине.

   Листик ивы, висящий на тонкой веточке над самой водой, отважным корабликом  упорно выныривал из бурунов реки, тянущих и тянущих его в прекрасную даль… Туда, туда, где ждёт их море, которое прекрасно, по которому плывёт белый корабль под белым косым парусом. На котором листик, шлюпкой прильнув к смолистому борту, поплывёт в дальние, прекрасные страны. Листик соглашался, радостно нырял в стремительные волны, но веточка не пускала его: рано, рано… Придёт осень, и вот тогда, исполнившего предназначенное, отпустят листик в дальние моря, в путешествие с белым кораблём.

И не важно, что он пожелтеет от старости, и будет хотеть только одного — попасть в тихую заводь, чтобы в блаженстве покоя опуститься на дно и уснуть… Но ведь это не важно, важно - что мечты исполняются?

   Шум реки, притихшей после весеннего, бурного таяния снегов, успокаивал Садовника, нашёптывал, зачаровывая - и у тебя будет, вот точно будет, в своей хижине, где тебя точно встретит ОНА, будешь счастлив… - Кому много дано, с того много и спрашивают… - Вздохнул Садовник и стал подниматься по склону вверх, прислушиваясь, как мелкие камешки осыпаются под его ногами.
   Присев к столу, Садовник внимательно вгляделся в лица мужчины и женщины, прислонившихся друг к другу нежно и крепко, с опаской, что их опять разлучат. Глаза, высветленные чистыми слезами, смотрели то ли в расставание с прошлым, то ли в надежду предстоящего. Помолчав немного, Садовник обратился к даосу:

- Ты помнишь долину, ту, что чашей в горах? У неё ещё четыре перевала через хребты, как раз на все стороны света?  Вот, я приготовил её для тебя... для вас - поправился Садовник;

- Домик уже построен, подвал с бочками для вина тоже… Виноградник посадишь сам. На южном склоне... Саженцы я приготовил, увидишь на леднике. Что ещё… да, помощники понадобятся - сходишь в деревню, за восточным перевалом… Вот… ну и там же, на леднике еда на первое время - Садовник помолчал, не решаясь заговорить о главном:

- Вот, ещё я попросил Великую Мать сохранить тебе память. - Вскинул руку:

- Не радуйся, не всю… Хотя ты и сам рад забыть многое… Да… Так вот, сам выберешь, что помнить. Постарайся меня не забыть… - усмехнулся садовник. Вздохнул, будто предстоит окунуться в ледяную воду, посуровел лицом:

- А теперь слушай поручение. Надеюсь, последнее! Но не обещаю! - властным взглядом притушил протестный возглас даоса.

- Отправляйся к Дракону, своему собутыльнику.

Садовник повернулся к кусту эфедры, покопался под ним в прошлогодней листве, вытащил бурдюк из шкуры телёнка:

- Вот тебе вино. Ежевичное! Сам делал! Уверяю - такого ещё не пил!

Уловив недоверчивый взгляд даоса:

- Ну и что, что я не пью? Делать-то умею. Ну, да сам оценишь. Вот… С Драконом вам надо точно! запомни, что очень точно, наверняка! узнать, а я думаю, что кто-нибудь из соплеменников Дракона знает, где находиться Милосердная Богиня. Да, и главное, главное - сама она там, или… или как... - Садовник перевёл дух.

- А твоя женщина пока мне поможет. Да! Как узнаешь, сообщишь через Нестора. Не задерживайся, тебе ещё Дом в порядок приводить. Негоже хозяйку встречать в неприбранном доме. Да, ещё. Дракон поможет тебе переродиться. Всё. Ступай! -

  Даос прощально прикоснулся к Лунному Зайцу, взял посох, подпрыгнул на ближайшее облако и растворился в небесной синеве.
Подождав, пока Лунный Заяц отвела взгляд от неба, где опять потерялся её любимый, Садовник рассмеялся:

- Ну, а нам с тобой, милая женщина, придётся стать миротворцами…

 Возвращение.

Лишь только сон взрывает будни круга
Бегу в котором лёгкими хрипя
Лишь только там узнаем мы друг друга
Побег из круга в памяти храня...

   Над городом, что родился вокруг круглой скалы, стоящей ровно между бурной рекой, на крутом повороте неистово бьющейся в гранитный утёс, и отвесными скалами начинающегося ущелья, ведущего на горные перевалы в Индию, по которому с незапамятных времён шли караваны торговцев, наконец-то взошла луна. Огромная, почти белая, так любящая ночные тайны. Высветила чёрно-белым крепостную стену, башню Рабата, закрасила чёрной китайской тушью каждую впадинку, высветила искрящимся сахаром выпуклости крыш и верх дувалов… И только деревья, то блистая на ветру белым, то скрывая себя в черноте, были подвижными в спящей ночи...
   Там, справа от реки, на площадке, амфитеатром врезавшейся в глубину скал, высоко над городом, горел огонёк, далёкий, но хорошо видимый, притягивающий неодолимо взгляд хранителя эмирской библиотеки. В сером халате, с чернильницей на поясе, с куском старого свитка в руках… Услышав крик стражника, извещавшего, что настал час правоверным гасить огонь, и закончить все дела, и заняться дозволенным, снял решительно халат. С пояса отстегнул чернильницу, так тяготившую его значением службы, накинул пропыленный дорожный плащ с капюшоном, хорошо скрывающим в тени. На сильное плечо подхватил приготовленный чувал со съестным, и почти полетел к городской стене. Там есть тайная калитка, и стоит стражник, который выпустит его за стену, и которому он принесёт рано утром обещанный кувшин вина.
   Выскользнув через калитку мимо отвернувшегося стражника, оставив душный, пропахший дымом кизяка, и да, навоза - ишачьего, овечьего, верблюжьего, мочой и кровью казненных на площади людей, отошёл с тропы, прислушался. Тихо... и он шагнул в жар остывающего камня горы, разбавленного прохладным ветерком со снежных вершин. Он шёл в храм, храм огнепоклонников, где его ждали. Ждала беседа со жрецом, вино, не дозволенное в городе, женщины. Не гаремные, послушные, хорошо знающие только, как угодить своему господину в его сладострастии, и не замученные тяжёлой работой и оравой детей, рано постаревшие жёны горожан. Нет, именно женщины, которые дарили добро мужчинам. Ибо мужчине нужен хлеб и женщина, чтобы сердце его наполнилось светом Добра, и отвратилось от Зла. Женщины - Жрицы храма. Где вечно горит огонь, тот единственный, что противостоит Тьме.        Мимо башни молчания, зиккурата, где ещё не так давно оставляли грифам своих покойников огнепоклонники, наблюдая, какой глаз сначала выклюет птица. И это было знаком, может и праведности жизни покойного, и значит ждут его девы праведные, наполненные ароматом любовным… Мимо почти сгоревшего от молнии, но живого, горного дуба, по тропе, теряющейся в черноте, лишь слегка высвеченной лунной дорожкой. Шёл к Храму, не уничтоженному пришедшими с Запада воинами Веры, ибо в вере принужденья нет! Да, конечно, запрещено… Но он-то знал, что и во дворце любят вина выпить, а кто его вырастит, если не зороастрийцы?  Язвительная улыбка появилась на его лице, уже переставшего быть многознающе молчащим Хранителем, а вспомнившим, что он Поэт, не чуждый и насмешки…