Сказки Гиблых Земель: Алёна Бессмертная

Глава 1: ТЁПЛЫЙ ХЛЕБ И КРАСНАЯ НИТЬ

В избе пахло счастьем. Точнее, оно пахло тёплым ржаным хлебом, только что вынутым из русской печи, да едва уловимым ароматом сушёного чабреца, развешанного пучками под потолком. Тепло, густое и плотное, как хороший тулуп, наполняло каждый угол, отгоняя прочь осеннюю сырость, притаившуюся за толстыми бревенчатыми стенами.

Алёна сидела на резной лавке у окна, ловко, почти беззвучно водя иглой по плотной холщовой ткани. Ярко-розовый луч заходящего солнца, пробившись сквозь слюдяное окошко, золотил её опущенные ресницы и толстую русую косу, уложенную короной вокруг головы. Под её пальцами расцветал чудо-узор: алые петухи с пышными хвостами, причудливые деревья и цветы, каких ни в одном лесу не сыщешь. Это была рубаха. Мужская. И каждый стежок в ней ложился не просто так, а с тихой, сосредоточенной мыслью о том, для кого она предназначена.

— Лёнка, да ты хоть оторвись от своего шитья! — звонкий голос младшей сестрёнки, Машутки, раздался из сеней. Дверь с шумом распахнулась, впустив ватагу холодного воздуха и двух девочек-погодок, румяных, запыхавшихся, с прилипшими к лбам светлыми прядями.

— В деревне старец пришлый! Волхв! — наперебой затараторили они, их глаза горели азартом. — У торговых рядов костёр развёл, байки сказывает такиеее... дух захватывает! Про летучих кораблей и говорящих щук! Все туда бегут!

Алёна не подняла глаз, лишь уголки её губ дрогнули в лёгкой улыбке.

— Дайте закончить ветку, — сказала она мягко, но твёрдо. — Ишь, торопитесь вы всегда.

У печи, перекладывая душистые караваи на широкий стол, хлопотала матушка, Ольга. Женщина дородная, с добрым, усталым лицом и руками, знающими цену любому труду.

— Пусть сказывает, — буркнула она, но беззлобно. — Старцу и каши нашей и хлеба свежего отнеси. Пусть порадуется, устал поди с дороги. — Она с теплотой посмотрела на старшую дочь, собирая узелок. — Наша-то лучше любой сказки. Красавица да умница. И руки золотые.

Отец, Григорий, сидел в красном углу под образами, починяя лыко на лаптях. Молчаливый, крепкий, как вековой дуб, он лишь кивнул в сторону дочерей:
— Ступайте, коли зовут. Только Алёну не задерживайте, дело у неё важное. — В его голосе сквозила нескрываемая гордость.

Алёна наконец откусила нитку зубами, аккуратно сложила почти законченную рубаху и встала. Платье на ней было простым, домотканым, но отглаженным до хруста, а поверх — нарядный вышитый передник, её же работы. Она была высока и статна, и движенья её были плавны и полны неброского достоинства.

— Ладно, поглядим на вашего сказителя, — уступила она сестрам, которые уже прыгали от нетерпения.

Машутка с Настенькой, визжа от восторга, рванули вперёд. Алёна же накинула на плечи большой вязаный платок, перекрестилась на образа, ловко подхватила с лавки пряник, сунула в карман платья и вышла на крыльцо, где её уже ждала прохлада наступающих сумерек и далёкий, манящий отблеск костра в центре деревни. В груди у неё тихо и радостно ёкнуло: не от сказок, а от предвкушения. Ведь путь к костру лежал мимо избы, где жил Мирон с братьями. И кто знает, может, он уже вернулся с охоты?

Ступив с тёплых деревянных половиц крыльца на прохладную, утоптанную землю деревенской улицы, Алёна на мгновение задержалась, вбирая в себя вечер. Воздух пах дымом из труб, прелым листом и далёкой, чистой сыростью от реки. Где-то кричала возвращающаяся стайка гусей, слышался дробный стук топора. А впереди, на площади у старой раскидистой липы, уже гудел, переливаясь искрами, высокий костёр, и вокруг него копошилась тёмная толпа.

Путь её лежал через всю деревню. И почти сразу навстречу попалась соседка, тётка Агафья, с коромыслом на плечах.

— Алёнушка, родимая! — расплылась та в улыбке, ставя вёдра на землю. — Иди, иди, старца послушай, умные речи он говорит. Ой, да спасибо тебе ещё раз за рубашонку Ванюшке! Ребёнок как в бархате ходит, не нарадуется. И вышивка-то… какая птичка-невеличка, прямо живая!

— На здоровье, тётя, — слегка поклонилась Алёна, и румянец от искренней похвалы зажёгся на её щеках.

— Красавица наша, умница, — покачала головой Агафья, уже поднимая коромысло. — Таким — только в хоромах жить!

Алёна пошла дальше, но неспешно. Она не рвалась вперёд, как сестрёнки. Её шаг был лёгким, но твёрдым. Взгляд, ясный и спокойный, скользил по знакомым заборам, по ставням. Она была частью этого места, и оно — частью её.

Возле низкой избы с заросшим огородом, её окликнули двое мужиков, отец и сын, чинившие телегу.

— Здорово, Алёна! — крикнул старший, Семён, придерживая тяжёлое колесо. — Передай отцу, за кожух спасибо. Да платок, что ты жёнке моей вышила — загляденье! Зимой не замёрзнет.

— И рукавицы те, с узором, — добавил его сын, парень лет тридцати, смущённо потупившись. — Ловко работается в них. Тепло и… красиво.

— Рада, что пригодилось, — кивнула Алёна, и её голос прозвучал скромно, но так, что было слышно сквозь вечерний гомон.

Здесь, в каждом слове благодарности, была не просто вежливость. Была её жизнь, вплетённая в жизнь деревни узором не менее сложным, чем на её вышивках. Она шила свадебные рубахи молодым, обережные пояса воинам, утешительные платки старухам, тёплые одеяла для новорождённых. И каждый стежок был сделан с пониманием, для кого, с мыслью о судьбе этого человека. Это было её ремесло, её дар и её тихая отдушина.

Пройдя дальше, она услышала, как из-за плетня на соседнем огороде раздаётся сдавленный плач. Заглянув, она увидела маленькую Нюру, дочку пасечника, сидящую в грязи и утирающую кулачком размазанные по лицу слёзы. Подол её платьица был порван.

— Что случилось, пчёлка? — мягко спросила Алёна, переступая через низкий забор.

— За… зацепилась… мамушка ругать будет… — всхлипнула девочка.

Алёна, не говоря ни слова, присела на корточки, отложив узелок. Ловким движением она достала из кармана тот самый пряник, сунула его в маленькую ладошку Нюры, а сама, сняв с запястья простую запасную иголку с ниткой, быстрыми, точными стежками стала сшивать разорванную ткань.