Сказки Гиблых Земель: Алёна Бессмертная

Глава 2: СКАЗКИ У ОГНЯ

Площадь перед липой гудела, как растревоженный улей. Огромный костёр, в который мальчишки то и дело подбрасывали сушняк, плясал, отбрасывая на тёмные лица людей и бревенчатые стены домов гигантские, неверные тени. В центре этого живого круга, на дубовом пне, сидел он — Волхв.

Его звали Велеслав, но все здесь называли его просто — Старец или Вещий. Он не был дряхл; в его осанке чувствовалась скрытая сила, будто в корнях того самого дуба. Длинные, седые волосы и такая же борода, заплетённая в несколько кос, падали на грудь, покрытую простой, но чистой холщовой рубахой да теплым жилетом из бараньей шкуры. На шее — обереги из кости и дерева, а в руках — посох из причудливо изогнутого ясеня. Но главное — глаза. Тёмные, глубокие, они казались старше окружающих лесов и в то же время видели каждого сидящего перед ним так пристально, будто читали по душам, как по берестяным грамотам.

Алёна с подругами устроилась на разостланном на земле половике чуть в стороне, у самого края света. Дуняша принесла горсть подсолнуховых семечек, и девушки щёлкали ими, перешёптываясь. Но когда Старец поднял руку, на площадь медленно спустилась тишина. Даже дети притихли, прижавшись к матерям.

— Сказывали мне в дальних краях, — начал Волхв, и голос его был негромок, но разносился над всей толпой, ясный и ровный, — историю одну. Про любовь, что сильнее смерти, да про жертву, что дороже золота.

Алёна, отложив свою горсть семечек, прислушалась. Голос старца был похож на шум далёкого водопада — монотонный, завораживающий, уносящий прочь с этой площади, с этой земли.

— Жил-был на свете юноша, — продолжал Вещий, и его взгляд, казалось, на миг остановился на группе парней у колодца, где стоял Мирон. — Не было ему равных в силе да меткости. И была у него невеста — краше утренней зари, добрее летнего дождя. Жили они в любви да согласии, душа в душу. Но приметила их сама Хозяйка Тёмных Троп.

«Хозяйка Тёмных Троп»… Алёна невольно передёрнула плечами. В сказках всегда были злые силы, жаждущие погубить счастье. Она украдкой взглянула на Мирона. Он стоял, сложив на груди мощные руки, и слушал, слегка наклонив голову. Огонь играл на его скулах, делая профиль резким и сосредоточенным.

— Захотелось Хозяйке заполучить юношу в свои чертоги, — голос Волхва понизился, стал зловеще-мелодичным. — Не для муки, нет. Для вечного покоя. Чтобы был он там, среди её сокровищ, самым прекрасным изваянием. И наслала она на него чары, заманила в глубину самого древнего бора, откуда нет возврата живым…

Дуняша тихо ахнула и сжала руку Алёны. Та даже не заметила. Она впилась взглядом в рассказчика, сердце её забилось чуть тревожнее. Сказка была не похожа на обычные, про глупых царевичей и мудрых Василис. В ней сквозила какая-то леденящая достоверность.

— А невеста его, — продолжал Старец, и теперь его глаза, казалось, искали кого-то в женской половине круга, — не смогла жить без него. Кинулась она искать дорогу в те чертоги. Но путь туда не для живых. И предложили ей тогда: отдай своё самое дорогое. Отдай свет очей своих, отдай шёлк волос своих, отдай звук песен своих… Всё отдала она. Стала слепой, немой, безкосой. Но прошла.

В толпе кто-то всхлипнул — какая-то молодуха, недавно вышедшая замуж. Алёна сидела неподвижно, забыв и о подругах, и о костре. Она видела эту девушку из сказки. Видела её отчаяние, её решимость. И странное дело — она не находила это глупым. В её груди что-то отзывалось на эту жутковатую историю тихим, трепетным эхом.

— И что же? Нашла она его? — не выдержала какая-то девчонка с задних рядов.
Волхв помолчал, давая вопросу повиснуть в воздухе, полном треска огня.

— Нашла, — наконец сказал он. — Но юноша, убаюканный вечным покоем, не узнал её. Увидел лишь измождённую слепую и отвернулся. А Хозяйка Троп лишь рассмеялась: «Вот цена твоей любви!»

— Ой, нет! — вскрикнули сразу несколько голосов.

— Какая же это сказка! — возмущённо прошептала Дуняша Алёне. — Тоска одна!

Но Алёна молчала. Её не отпускал взгляд старца. В его глазах не было ни злорадства, ни печали. Была лишь глубокая, бездонная знающая тишина.

— Но на то она и любовь, что сильнее смерти и любой цены, — вдруг, меняя интонацию, продолжил Волхв, и в его голосе зазвучала стальная, непоколебимая нота. — Не стала та девушка бежать и проклинать судьбу. Обняла она камень у трона Хозяйки — самый холодный и чёрный — и не отпускала. И лились из её слепых глаз слёзы. Не от жалости к себе, а от любви, что даже память пережила. И от тех слёз камень тот ожил, и оказался в нём её любимый, сердце которого всё это время спало под чарами.

Толпа выдохнула облегчённо. Но финал был не радостным, а каким-то торжественно-печальным.

— Вернулись они в свой мир, — закончил Старец, поднимаясь с обрубка. — Но не прежними. Они видели бездну и прошли сквозь неё. И любовь их с тех пор была не ярким пламенем, а тихим, неугасимым углём.

Он замолчал. Сказка кончилась. Но тишина повисла ещё на несколько долгих мгновений, прежде чем её нарушили вздохи, перешёптывания и звук встающих людей.

— Ну и страсти наплел дед, — отряхивая семечки с колен, фыркнула Дуняша. — Любовь да любовь… У нас и без того всё просто: прислал сватов, сыграли свадьбу, живут да детей растят. Какие там тёмные тропы…

— А мне… понравилось, — тихо сказала Алёна, сама удивляясь своим словам.

— Тебе? — подруги уставились на неё. — Да там же сплошное горе!

— Не горе, — попыталась объяснить Алёна, глядя на догорающие угли. — Сила. Такая, что даже смерть… не властна. Как будто… проверка.

Она не смогла выразить мысль до конца. Но в её душе, обычно такой ясной и уравновешенной, сказка оставила странный осадок — не страха, а чего-то важного и сурового, о чём раньше она не задумывалась.

Поднимаясь, она поймала на себе взгляд Волхва. Он стоял у костра, опершись на посох, и смотрел прямо на неё. Не на толпу, а именно на неё. И в его древних глазах не было вопросов. Было лишь… узнавание. Будто он рассказывал эту историю не всем, а только ей одной. И будто он уже знал её конец — не сказочный, а тот, что ещё только мог притаиться впереди, в тени будущего.